– Так вот. Эта самая дислек… Блин, я не выговорю это, – продолжил Диман, – это просто такая фигня, она поначалу у малышей бывает, а потом проходит. И эта Вера такая, как говорит мама. Это она типа сейчас не соображает нормально и читать не умеет, а потом покажет всем нам, умникам, как голую жопу зимой не морозить. И мама сказала, что ей просто на домашнем обучении надо немного побыть: ну, знаете, когда не ты в школу топаешь, а училка к тебе домой приходит и домашку проверяет. Вот. Может, оно и так. Короче, нельзя нам теперь Верку в классе чморить. Хотя у нее до сих пор иногда то тетрадку сопрут, то рисунок какой. Но чморить нельзя. Классуха нам по секрету сказала, что ее тогда уволят, но сначала она всем пацанам два в четверти вкатит.
– А по-моему, Вера нормальная, – сказал я. – Гуляет вот, не трогает никого. Странная, зато понты не кидает, как Машка или Ленка. Ну и что, что читать не умеет. Я в первом классе вообще семнадцать слов в минуту читал и был хуже всех.
– А еще мама говорит, что дети с этой самой дислексией… они, ну, как бы гениальные, что ли. Читать и писать они вообще никак, а вот рисовать зато клево могут. Или истории какие-нибудь придумывать.
– Так, может, это она своему братцу Бажову рассказала про Митру и Сета и то, что пацаны у нас в школе должны в канализации собираться и клясться на ноже? – спросил я.
– Ну это фиг знает. Но знаешь, она что недавно выдала? Что если мы снова ее грузить будем и приставать к ней, то за нами приедет скорая и увезет в специальный дурдом для плохих пацанов, на старице который. Знаете же старицу? – спросил Диман.
Мы все: я, Жирик и Санек – покивали. Про старицу мы слышали.
– Я там не был, но старица есть, и дом какой-то огороженный там тоже стоит. Старшаки рассказывали. Хрен знает, что там. Может, и правда дурдом – далеко, секретно, и никто не узнает. Может, Верка сама там была и теперь рассказывает.
– Да ладно, дурдом, блин, – сказал Санек.
– А вообще, интересно, что там в этом доме, – добавил Жирик.
– Ее, кстати, Веру-то, со следующего месяца в школу больше водить не будут. На домашнее обучение переводят. Мама моя как-то там организовала.
– А мама твоя причем? – спросил Жирик.
– Ну как же, она же врач. Хоть и ортопед, но, видимо, знает кого-то, кто дурочек дома может учить.
– Сам ты дурочка, Диман, – сказал Санек. – Хорош уже ее «гасить». Она мелкая девчонка еще. Тебе ее брат потом свинец в горло нальет за нее.
– Да хрен нальет! Я Костяну скажу. Тот его вырубит.
Никакой двери с замком на втором этаже дурдома не было. Просто точно такой же пустой коридор. Лестница шла еще выше, и мы с Арсеном решили подняться до третьего этажа.
– Вот там точно пацанов держат. Жди охранника. Может, даже с автоматом, – сказал я Арсену. Тот нахмурился, да и сам я приготовился погибать.
– Спят, что ли, все? – шепнул Арсен.
И правда, кругом была такая тишина, что даже наш шепот разносился по всему коридору.
На третьем этаже тоже было пусто. Дверей здесь было меньше – всего четыре, – номеров на них не было, а висели какие-то рисунки. Мы подошли поближе и пригляделись. Это были детские рисунки животных. Да, на каждой двери висел лист бумаги с нарисованным зверем. Внизу рисунков стояли подписи: «Лисы», «Кошки», «Олени», «Слоны».
– Это палаты, – сказал Арсен.
– Да. Тут их и держат. «Олени» – это, наверное, самые буйные пацаны.
На лестнице послышались шаги и постукивание. Кто-то, громко шаркая ногами, поднимался наверх. Мы с Арсеном замерли от страха и стали искать, куда бы сбежать.
– В комнату? – спросил Арсен.
– Давай.
Я схватился за ручку комнаты «оленей», но было поздно. В конце коридора показалась женщина. В одной руке у нее было ведро, а в другой – швабра. Женщина была уборщицей в дурдоме.
– Чего болтаетесь, мелкота? – спросила она.
Может, мне показалось, но она даже на нас не взглянула. В горле у меня пересохло, а язык прилип к небу.
– Туалэт, – ответил Арсен с очень сильным армянским акцентом. Я заметил, что когда Арсен волновался, он на русском языке начинал говорить очень плохо.
– Ну ладно, – ответила женщина. – Смывать не забывайте. Это главное. И ершиком там. Туда-сюда, туда-сюда. А то ваше дерьмо потом не отмоешь.
Мы кивнули. Женщина оглядела коридор и вернулась снова на лестницу. Опять послышались шарканье ее тапок и стук швабры об пол. Мы выдохнули.
– Может, не будем заходить? – спросил я Арсена. После уборщицы вся моя храбрость ушла в пятки, и хотелось уже вернуться к нашим обычным делам беглецов из дома: купаться, ловить раков и жечь костер. Ну его, этот дурдом!
– А пацанов спасти? – спросил Арсен.
– Да, может, тут пацанов и нет никаких. Вот как тихо.
– Надо проверить, – сказал Арсен и взялся за ручку двери к «оленям».
