Маркус и Диана полностью

Она положила руку ему на плечо. Потом сжала пальцы. Он повернул к ней голову. И тут случилось то, чего он ожидал меньше всего. Диана Мортенсен заплакала. Ее тело дрожало. Она кусала губы, а слезы текли по щекам и рисовали черные полосы на бледном лице. Она плакала как ребенок, маленькими короткими всхлипами, пытаясь вытереть слезы розовым платочком, который покрывался красными, черными и желтоватыми пятнами от всех красок на ее лице. Она отпустила его плечо и поднесла руки к глазам, наклонив голову вперед так, что он увидел корни ее волос – не золотистые, а песочные. Он хотел погладить ее по волосам, но не посмел. Ему было всего тринадцать лет, и он понятия не имел, как утешать несчастных кинозвезд.

– Извини, – пробормотал он.

Она убрала руки от глаз и подняла лицо. Потом улыбнулась. Печальной улыбкой, которую Маркус уже видел сотни раз.

– Ну и как? – спросила она.

– Что?

– Мои слезы. Похожи на настоящие?

– Потрясающе, – раздался голос Сигмунда.

Он сидел на кровати, вскрыл пакетик арахиса и с восхищением смотрел на Диану.

– Я ведь хорошо умею плакать, да? – весело сказала она. – Я буду играть в «Ромео и Джульетте» и должна все время упражняться.

– Конечно, мы не будем мешать, – сказал Сигмунд. – Правда, Маркус?

Маркус не отвечал. Его вдруг озарило, и он все понял. Не когда она плакала, но когда он увидел полосы на ее лице, русые волосы у корней и улыбку, которая была не ее собственной, а выученной на киностудии где-то далеко-далеко. Улыбку Ребекки Джонс. Он увидел то, что было ненастоящим. Белая кожа была не ее – это была косметика. Золотистые волосы были не ее. Они были покрашены. Красные губы были не ее. Он были нарисованы. Диана Мортенсен была не Дианой Мортенсен.

– Врать совсем не обязательно, – сказал он тихо.

– Ой! – раздалось с кровати.

– Что ты сказал?

Ее глаза сверкнули. Но значения это тоже уже не имело. Он знал, что это не по-настоящему.

– Я знаю, каково врать. И я тоже думаю, что быть самим собой – самое сложное.

Пакетик арахиса у Сигмунда захрустел. Диана смотрела на Маркуса. Он смотрел на нее. Слабая краска показалась на ее щеках под слоем косметики. Она открыла рот. Помада слегка размазалась по щекам. Маркус сказал серьезно:

– Ты тоже краснеешь.

Диана не двигалась. Она краснела все больше, но не говорила ни слова. Через окно пробивался свет Сириуса.

– Ты бы тоже хотела оказаться там, правда? – спросил Маркус.

Диана снова попыталась улыбнуться. Но у нее не получилось. Ребекка Джонс умерла.

– Но мы видим не Сириус. Мы видим то, чего уже больше нет.

Диана Мортенсен сказала:

– Меня даже не Дианой зовут. Меня зовут Метте.

– Да, – спокойно ответил Маркус, – я так и думал.

Сигмунд опустошил пакетик арахиса и начал есть чипсы. Он был смущен, принижен и тих. То, что происходило в номере последние четверть часа, было непостижимым даже для его развитого интеллекта, хотя результат оказался таким, на какой он и рассчитывал. Диана – нет, Метте Мортенсен – и Маркус-младший, нет, Маркус Симонсен, стали лучшими друзьями. Сначала она опять заплакала. Когда она закончила, она обняла Маркуса, а он обнял ее и даже ни капли не покраснел. Сигмунд же, который привык быть хозяином положения, сидел на кровати и чувствовал себя полным идиотом. Они засмеялись, а Сигмунд ни за что на свете не мог понять, над чем они смеются.

– Они действительно называют тебя Макакусом? – спросила она.

– Ну да, – ответил он.

– А ты знаешь, как называли меня?

– Мэрилин Монро? – Сигмунд попытался встрять в разговор, но его никто не заметил.

– Меня называли Метте Мышь.

И они засмеялись еще громче. Сигмунд тоже попробовал засмеяться, но получилось неестественно, поэтому он предпочел сунуть в рот чипсы и ждать следующего откровения. Долго ждать ему не пришлось.

– Честно говоря, я отвратительная актриса, – сказала Метте Мортенсен.

– Я тоже, – сказал Маркус.

И они снова засмеялись. Сигмунд не понимал, что в этом такого смешного, но промолчал. Он понимал, что настал момент, когда даже гениям стоит заткнуться.

– Поэтому меня и выгнали из сериала, – сказала Метте. – Зрители считали меня смертельно скучной.

– Все зрители – идиоты, – сказал Маркус.

– И я никогда не встречалась с Робертом де Ниро.

– Я тоже.

– А в «Лабиринте любви» я появляюсь всего на восемнадцать секунд.

– А я вовсе не появляюсь.

– Тем хуже для Голливуда, – сказала Метте Мортенсен.

– Да, им, наверно, очень обидно.

– Мой агент сказал, что реклама полоскания для рта – это мой последний шанс.

– И как она прошла?

– Ужасно. Когда ее показали в кино, продажи упали на двадцать процентов. Они надеются, что в Норвегии пойдет лучше. Здесь все считают меня звездой.

– Ты и есть звезда, – сказал Маркус и, сам не зная почему, добавил: – Ты же… Сириус.

Сигмунд почувствовал, что должен что-нибудь сказать.

– Какие они все-таки гады, – сказал он. Оба посмотрели на него.

– Кто? – спросила Метте Мортенсен.

– Ну… – нервно сказал Сигмунд, – они, в общем.

Он отчаянно искал правильные слова.

– Я имею в виду… этих… этих судей, которые не выплатили тебе компенсацию за фотографии.

Метте засмеялась.