«Одно лишь время стареет. Вы же, дорогая Марлен, неизменны. Одно лишь пространство сужается и давит. Вы же, дорогая Марлен, вне его: наблюдая за всем со стороны, постигшая суть мира, но решившая никого до себя не допускать. Несколько недель назад в телефонном разговоре вы протестовали против высших почестей, оказанных останкам Ива Монтана. Разве у нас нет героя, более достойного поклонения? И вот это значит, что никогда, с вашей твердой и разрушительной ясностью ума, вы не уступите соблазну легких увлечений, изнеженной слабости, безрассудным слезам. Подлинная цена людей и вещей, измерение душ, все это известно вам так, как знакома вам и совесть с ее бесчисленными хитростями и уловками. Четыре дня назад вы прислали мне слова старинной немецкой песенки: что-то вроде народного стишка с привязчивым рефреном: „Да как же без тебя счастливой мне назваться?“ Вот они, пламень и пепел любви, которые вы так искусно взращиваете в сердце своем! Для любимого человека — не так ли? — надо быть готовой на все — пройти пешком Сахару, даже если на вас высокие каблуки и вечернее платье, органди, голубой песец или золотые блестки. Позавчера, как и каждый месяц, я получил от вас огромный букет цветов: оттого, что вы не любите зрелища этих погубленных роз, как сказали бы вы сами, тех роз, что оставляют у дверей ваших блаженные обожатели, маньяки или искренние и глуповатые фанаты, пусть даже среди них и попадаются подчас государственные мужи. Зачем же истреблять природу под предлогом желания вам понравиться? И в это утро еще одно ваше фото прибавилось на моем столе к тем, что я заботливо храню: да не коснется забвение самого неотразимого лица нашей эпохи. Я думаю о той триаде существ, какая вмещается в вас, — сложная, однако несомненная. У женщины есть свои приятные минуты, как вы сами говорите: вас лелеяли, и вы тоже умели любить других, как в дни славы, так и в дни скорби. Вы никогда не отрекались от долга нетерпения сердца: вы всегда женщина страстная, но, если понадобится, проявите и резкость. Берлинские годы научили вас видеть за люстрами и астрагалами силуэты виселиц. Вы прошли сквозь бурю и штиль, нигде не задержавшись и ни о чем не жалея; главным было поддержание облика непрестанно работающей богини или любовницы, которая идет к пониманию непостижимого; что при этом не помешало вам в свободное время кухарничать и до блеска драить тарелки. Однажды я сказал вам, что воплощенная в вас любовная разносторонность выражает благородство желания. Вы тогда ответили мне так: „Скажи вы мне это во времена Эриха Марии Ремарка, — он бы набил вам морду“. Но потом добавили: „Или стал бы вашим лучшим другом“. А второе существо ваше заполонило экраны, альбомы и мемуары. Однажды утром, тем утром, исполненным опустошительных сомнений, вы заявили мне: „Актриса? Я знавала столько актрис моего поколения, которые были лучше меня“. Это весьма спорно. О большинстве из них, от Гарбо до Кроуфорд и от Бэтт Дэвис до Вивьен Ли, можно сказать, что они более или менее входят в роль, так что им веришь, пока смотришь фильм. Вам же недостаточно казаться роковой женщиной или пройти проторенной дорогой — нет, все персонажи, победившие жизнь или отчаявшиеся в ней, живут в вас. Кровавая императрица становится вами и растворяется, теряется в вашей магии. На занозистом полу салуна вы не деретесь с другой женщиной: нет, вы ее уничтожаете, да так, что пять лет спустя невозможно и следа ее найти. Эта вторая суть вашей натуры не подвластна разуму и еще менее — анализу, невозможно проникнуть в ваши жесты, ваши фразы или в ваши паузы. Вы их упраздняете. Как вы блюдете ваше одиночество! Сколько самых незаметных предосторожностей предпринимаете вы против докучливых фанатов или просто тех, кто по-доброму хотел бы засвидетельствовать вам свое почтение! Ибо любой ценой нужно сохранить вашу легенду. Вы живете вашим мифом. Никому не позволено прикоснуться к нему. Несколько месяцев назад некий тип, вооруженный фотоаппаратом, проник к вам, пользуясь неизвестно какими сообщниками? Мгновенной вашей реакцией было скрыть лицо; и только во вторую очередь пришла к вам мысль возмутиться, разгневаться, позвать на помощь. Вы признаете лишь одну истину: эту самую видимость, которая не подлежит изменениям. В этот юбилейный день я хотел бы послать вам сборник стихов кого-нибудь из тех, кого вы так любите: Рильке, Гете или Стефана Георге. Я мог бы наговорить вам еще тысячу нежных и добрых слов. Но вас обмануть не может никто — ни вы сами, ни вам подобные. Вы знаете, что чествования — услада для тех, кто их устраивает, и крайне редко — для тех, кому они предназначены. В царстве видимостей ваш образ цел и невредим. Уверяю вас, дорогая Марлен, что времени не существует и пространство повинуется нам: повинуется вам».