Она чудовищно много писала: стихи появлялись дюжинами. Одно из самых трогательных она посвятила Марии, своей единственной дочери. Большинство стихов окрашены печальной и разочарованной интонацией. Как-то в летнее воскресенье, когда Париж опустел, я зашла к ней без предупреждения, просто так. Когда я вошла, вся квартира утопала в дыму. Я, конечно, побежала к ней и увидела ее лежащей, откинувшись на подушки, в ожидании смерти. Я тотчас же распахнула все окна. Тогда она рассказала мне, что, поставив подогревать еду на электроплитку, заснула и проснулась от запаха сгоревшей кастрюли. Она бросила на плитку бутылку с водой, вот почему и было так дымно. Но электроплитка при этом свалилась на пол, который тут же охватил огонь. Еще несколько минут — и все было бы кончено… В другой раз, в июне 1991 года, когда почти все уехали отдыхать, она позвонила мне уже после семи вечера и сказала совершенно потерянным голосом: «Какой-то человек вошел ко мне в комнату и принялся меня фотографировать. Он ушел, только когда я сделала вид, что вызываю полицию». Она была в такой панике, что я пообещала тотчас же прийти. Я жила тогда в пятнадцати минутах ходьбы от нее. Прежде чем подняться к ней, я пристала с вопросами к консьержу, смазливому малому, он иногда оказывал всякие мелкие услуги Марлен. Тот заверил меня, что никто, абсолютно никто не входил в дом и не выходил из него. Я спроста подумала было, что у нее случился кошмар или она всю эту сцену себе нафантазировала. Рассказывая об этом, она упоминала о многих подробностях; когда она увидела незнакомца, фотографирующего ее в ее же спальне, пока она преспокойно смотрела телевизор, ее охватил настоящий ужас. Ей удалось вновь обрести присутствие духа, лишь накинув себе на лицо салфетку. Она сделала вид, что нетвердой рукой собирается позвонить в полицию, но не находит очков. Потом этот тип ушел, успев сделать дюжину снимков. Что для нее сейчас сделать — позвонить в полицию? Нет! Ведь тогда полицейские увидят, в каком она состоянии… Она набрала номер дочери в Нью-Йорке, рассказала ей о происшествии, но предать такое огласке — ни за что на свете. Уходя, я снова наткнулась на консьержа. Я заявила ему, что столь бесцеремонное вторжение к старой беззащитной даме называется преступлением и я сообщу в Интерпол. Он взглянул мне в лицо невинными большими глазками. Когда я ушла, Марлен попросила его подняться к ней и подвинуть холодильник так, чтобы загородить им дверь черного хода, которая была в кухне. На следующий день этот консьерж исчез. Стало известно, что он употреблял наркотики и, естественно за деньги, «дал взаймы» фотографу ключ. В это время один из внуков Марлен меньше чем за пару дней вышел на немецкий журнал, в который попали эти снимки. Он вместе с матерью приехал в Европу и постарался заполучить фотографии, поторговавшись с редактором. Тот согласился. Взамен попросил только об одном — сделать интервью с Марией, что послужило бы доказательством его честности. Он уверял, что не видел лица фотографа, поскольку тот приходил в маске. На следующий день Мария вручила фотографии матери. Не всегда она бывала плохой дочерью.