Дверь мне открыла уже не женщина в брюках — на Марлен было коротенькое домашнее платье, открывавшее ее восхитительные ноги. Она дала мне некоторые инструкции по работе: напечатать кое-какие тексты, сделать фотокопии бумаг, — потом сказала, что приготовила мне перекусить. Кухня была одной из ее настоящих страстей. Увы! Я имела неосторожность признаться ей, что люблю артишоки, их она и приготовила. Говорю «увы», потому что всю неделю она только артишоками меня и кормила. Это уж слишком! Сама она не ела, но стояла и словно бы следила за тем, хороший ли у меня аппетит. Я говорила себе, что она проверяет мои манеры, хочет удостовериться, что я могу вести себя «как положено в хорошем обществе». Я все больше смущалась и в конце концов сказала, что могу теперь приходить только во второй половине дня. Она уже тогда вела жизнь почти совершенно затворническую, при таком распорядке ей нетрудно было писать каждый день по нескольку страниц мемуаров. Она никогда не выходила на улицу; за пятнадцать лет покидала дом всего трижды! В первый раз это случилось в 1978: она поехала в Швейцарию, чтобы пройти омолаживающий курс лечения профессора Нианса в клинике «Прери». С ней был друг по имени Маю, костюмер, который жил в Швеции и работал с Бергманом. Курс прошел успешно и очень улучшил состояние Марлен. Она, как всегда, нуждалась в деньгах, и вот согласилась сыграть маленькую роль в фильме «Прекрасный жиголо, несчастный жиголо», за которую ей хорошо заплатили. Там она пела своим нестареющим голосом и с тех пор больше не снималась в кино. Всю жизнь она подписывала контракты, не вдаваясь в подробности, и деньги расходовались задолго до того, как попадали к ней. Фильм снимали в Берлине, но Марлен добилась, чтобы ее сцены снимались на Булонской студии под Парижем. Это был ее второй выход. Она была не одна: ее дочь Мария Рива оказалась тут как тут, как всегда, когда появлялась возможность подзаработать немножко денег на Марлен. Мария Рива называла себя актрисой. Что ж тут скажешь — каждому ясно, что значит быть актрисой, если ты дочь Марлен Дитрих! Тем более что красотой матери она не отличалась. Но я в те годы хорошо к ней относилась. Думаю, мне было ее немного жаль. Мало-помалу жалость сменилась раздражением и враждебностью — к этому я еще вернусь. Кто видел «Прекрасного жиголо», едва ли многое вспомнит из этого фильма; разве что Марлен с лицом, прикрытым вуалеткой. В который раз всем стало понятно, какой у нее волшебный голос. Марлен не видела фильма, вместо нее его посмотрела я; это был плохой фильм, в котором смотреть стоило только на великую актрису. Я сказала об этом ей, и мне показалось, что она выслушала с очень большой радостью. Это было в 1978-м.
Бывало и такое, что она подавала мне завтрак и пела «Прекрасного жиголо» только для меня одной. Несмотря на возросшую близость и фамильярность повседневных отношений, я так и не привыкла к тому, что одна из самых величайших звезд всего мира запросто дает частное представление, только чтобы доставить удовольствие подруге. И я будто сейчас вижу ее чуть медлительную из-за операции на бедре грациозность, когда она, напевая, кружилась у кухонной двери, словно на сцене среди декораций.
Третий и последний ее выход был связан с трагическим происшествием, и можно сказать, что это был едва ли не первый сигнал на ее долгом пути к полной физической немощи. В 1980 году, в субботу, она упала в ванной. Одна в квартире, позвать на помощь было некого. Тогда она стянула на себя душевую занавеску; потом, заснув в таком неприятном и несуразном одеяле, провела ночь на полу, не в силах добраться до телефона. На следующее утро друг, Луи Бозон, нашел ее там и отнес в постель. Ключ от квартиры был всего у нескольких человек: естественно, у меня; у Эдди Маруани, импресарио Марлен; еще у троих или четверых соседей, на которых можно было положиться. Потом Бозон позвонил дочери звезды, Марии, которая выбрала, в какую клинику отвезти ее завтра. Когда приехала я, он попросил меня вызвать машину «скорой помощи», чтобы отвезти ее в специальную больницу. Перевозить Марлен Дитрих, однако, оказалось делом непростым. Простертая на носилках, она потребовала свою норковую шубу; я набросила ее сверху; потом санитар сказал, что носилки никак не проходят в лифт. И он взял ее на руки; еще и захотел ее фотографию. И получил ее. Наконец мы выехали через гараж на заднем дворе, чтобы никто не смог увидеть Марлен Дитрих, Блистательнейшую, распластанной на носилках, вступившей в борьбу с двумя нашими извечными врагами — старостью и смертью.
Если вам повезло сблизиться со священным чудовищем, в какой из сфер бытия — не имеет значения, а тем паче долго жить рядом с ним, — не стоит забывать, как часто происходит, что общаться вам предстоит не с той глыбой творческого материала, что досталась гениальному человеку от высших сил, а по большей части со сложной личностью, состоящей из штрихов и черточек, сведенных воедино ради повседневной жизни, как бывает у всех нас…