Я подошел к шкафчику и в очередной раз подивился пустоте полок. Обычно хоть какие-нибудь карточки хранятся, тех же участников войны со звездой, детей, допризывников, а мне в наследство не осталось ничего, кроме старых газет, которыми выстланы полки, газет трехкопеечной поры, с пусками прокатных станов, портретами доярок и комбайнеров, хорошими вестями из братских стран и плохими из небратских, а на сладкое – погода на курортах страны: Юрмала, Ялта, Гагры…
Я положил на полку новые тощие карточки, положил трепетно, как денежки в сберкассу, растите, проценты, большие-пребольшие. Глядишь, тоже сгинут, и вспоминать неловко будет – какие карточки, какие вклады? В Москве, понимаешь, стройка стоит, а вы о пустяках.
Я притворил шкаф, рассохшаяся фанерная дверца нехотя встала на место. Разве отгородишься такой дверью? Давеча я собирался в библиотеку, да прособирался. Скоро начну буквы забывать. Сначала шипящие, потом настанет черед тяжелой буквы «Ы», остальных хватит на год, полтора.
Иду срочно, сейчас. Бархоткой провел по туфлям, руки сполоснул в рукомойнике, очаг культуры, чай, и – вперед, в контору, в библиотеку.
Библиотека, о! Моя библиотека. Зал, потолок в пятнадцати футах (в моей библиотеке счет идет на футы: во-первых, стиль, а во-вторых, в футах выше получается), стены обшиты дубом. Книги в кожаных переплетах, полки до потолка, стремянка на колесиках, галерея, камин и дворецкий. Сэр, леди Винтер просит принять ее. Зовите, Патрик, и подайте нам глинтвейна, сегодня ветер с Атлантики на редкость промозглый. Да, сэр, если позволите –
На второй чаше глинтвейна, когда леди Винтер совсем было решилась поведать мне свои печали, я добрался до конторы.
Добрался вовремя. Уроки кончились, классная комната пуста, за соседней дверью кто-то перекладывал бумаги.
Учитель стоял у стола, наклеивая на матерчатую подложку белые листы.
– По местам боевой славы? – Я разглядел, что это топографическая карта – вернее, блеклая светокопия.
– Почти. Внеклассная работа по краеведению. Половина детей читать толком не может, но стараемся, стараемся…
– Не могут читать?
– Спецшкола. Для отстающих в развитии.
– Неужели все отстают?
– Конечно нет. Кто побойчее – в интернат отослали, в область. Остаются бесперспективные. Это их определение, не мое.
– Кого – их?
– Тех. – Он кисточкой указал на потолок.
– Да… Мне, собственно, книжечку какую-нибудь почитать.
– Прекрасно. – Он завел меня за шкаф, где, отгорожено от остальной комнаты, стояли невысокие, по грудь, книжные стеллажи. – Тысяча триста одиннадцать книг и брошюр. Выбирайте, я сейчас.
Я провел пальцем по корешкам. До, ре, ми, и так восемь октав, затем повторил. На ощупь приятнее всех показался господин Боборыкин, его я и вытащил.
– Вадим Валентинович!
Но никто не отозвался. Ушел учитель, бросил меня, оставил и карту, и клейстер. Я принюхался.
На картофельном крахмале.
Хозяин не шел. Жили-были мама и три дочки. Мама дочкам всегда наказывала: без нее в большую комнату не ходить ни за что. Ушла она как-то, а в большой комнате пианино заиграло, там пианино стояло. Старшая девочка и говорит, надо, мол, посмотреть, и в ту комнату зашла. Пианино минуту помолчало, а потом опять заиграло, весело, быстро. Средняя дочь тоже не утерпела, снова пианино чуть-чуть помолчало и заиграло пуще прежнего. Тогда младшенькая вышла на улицу, подошла к окну, они в полуподвале жили, заглянула и видит – сестры ее лежат на полу задушенные, а на пианино играет черная-черная рука.
Детская страшилка меня не образумила. Я пошел искать учителя.
Никакой музыки, зато в классной комнате тихий, но яростный спор.
Я открыл дверь. ВэВэ сидел за столом, а рядом два удальца что-то доказывали друг другу.
– Об чем ссора? – Я подошел ближе.
– Пустяки, Петр Иванович. Извините, заставил ждать. – Учитель поднялся навстречу.
– Ничего, ничего. Будем знакомы. – Я протянул руку ученикам. – Петр Иванович, ваш доктор. А вы кто?
– Филипп, с двумя пэ, – смело ответил один, другой же спрятался за ВэВэ.
С двумя жить можно, с тремя тяжело. Впрочем, два грамма спектиномицина – и полный порядок.
На столе лежала зажигалка – так мне показалось. Конфузливый попытался ее убрать, но неловко, она покатилась по столешнице, ВэВэ пытался поймать ее, но я опередил. Та еще реакция.
– Осторожно! – крикнул ВэВэ.
– А что?
– Вдруг взорвется? Ребята притащили, в земле отковыряли. Запал гранатный или что-нибудь такое…
– Запал? Я не ветеринар, зато два года отслужил в саперной части. Нагляделся. Чуть зазевается служивый – и нет пальцев. Или глаз. – Я тщательно осмотрел вещицу. – Нет, это не детонатор. И даже не зажигалка.
– А что? – не выдержал Филипп.
– Солдатский медальон. – Я попытался раскрыть, развинтить его.
– Он лежал около… – начал было сконфуженный, но, ойкнув, замолчал.
Латунь хрустнула, и медальон переломился.
– Видите, не взорвался.
Из медальона выпала бумажка, сырая крохотная трубочка.
– Осторожно! – еще раз воззвал учитель.
Я расправил листок. Лиловые буквы расплылись. Химический карандаш.
– …алко… гре… – прочитал я вслух.
