Память прояснилась изумительно. Помню, как миротворцы обороняли сиротский приют, как волна за волной рвались на штыки вурдалаки, как с кличем: «Слава Ктулху» гибли наши доблестные воины…
Я плакал – и не стыдился своих слез.
Потом пошарил в сидоре. В баклажке еще оставалась гмызь, правда немного.
Но я уже упоминал: кукина гмызь крепка.
Да еще на старые дрожжи… Все в голове перепуталось: то мы с миротворцами обороняем сиротский приют, то ищем в Саду Камней вход в пещеру Бен-Ладина, где спрятаны самородки осмия.
Сходил к миротворцам. И Хруща, и Миху перевели в далекий гарнизон, где-то под Чавесовкой.
Сходил посмотрел на детский приют. Стоит целехонький, никаких следов оборонительных и наступательных боев я не нашел. И потом, где могилы погибших миротвоцев?
Никто не знает.
Вернулся домой, раскрыл томик любимого поэта:
Умели же писать прежде! Но увы, сейчас мало кто помнит гремевшего на весь мир Б. Р.
Ясно одно: с гмызью пора завязывать.
Солнце пошло на убыль. Каждый день от западного края кто-то острым ножом отрезает ломтик. И похолодало.
Пришло предписание: украсить дома лозунгами высокой гражданственности в связи с выходом книги Ктулху «Моя Голова Думает За Вас». Кто ее прочитает три раза, познает нирвану. Но читать трудно: Ктулху пишет на древнешумерском.
Народ ходит, мучается. Я – нет. Я быстренько написал белым по синему: «Учение Ктулху всесильно, потому что оно верно».
Удостоился одобрительного хрюканья Нафочки.
Люди повалили толпой. Просят слов. Мне не жалко.
«Наша цель – победа свинячества-поросячества во всей Вселенной!», «Всё во имя Ктулху, всё на благо Ктулху», «Экономика должна быть экономной!» (это особенно кстати в связи с отменой льгот для ветеранов), «Ктулху сказал – Надо, Гвазда ответила – Есть!» – только часть из них.
От гмызи отказываюсь, беру салом, картошкой, сушеными грибами, чесноком. Вот она, польза от чтения, весомая, вкусная польза.
Слишком хорошо – тоже нехорошо. Лозунг, который я отдал учителю словесности за два фунта сала и полфунта сушеных боровиков, очень понравился Нафочке, и это хорошо. Но вот то, что воплощать лозунг в жизнь придется мне, – печалит.
Лозунг таков:
«Я древнешумерский учил бы за то, что на нем пишет Ктулху Великий».
Вот мне и поручено организовать и вести кружок по изучению древнешумерского языка. Так сказать, инициатива снизу поддержана верхами.
Небеса наполнились торжественным гудом. Это с севера потянулись мухи, летящие на зиму в жаркие страны. Мухи сбиваются в такие густые тучи, что меркнет солнечный серп.
Получил депешу из канцелярии Соратников Ктулху: «Приветствуем полезное начинание ждите граммофон пластинками древнешумерского».
Депешу я поместил в рамочку и повесил на красном месте.
Теперь с изучением языка можно не торопиться: в депеше ясно написано: ждите.
Ждем.
Из Гваздевского Попечительского Управления пришла бумага, в которой предлагалось незамедлительно ответить на насущнейший вопрос: кто есть ум, честь и совесть земли нашей? Выбрать полагалось из Краткого Списка Достойных Мужей (ни одна Жена в Краткий Список не попала), дозволялось упомянуть три имени.
Я задумался на одно лишь мгновение. Знал – неправильно отвечу, и библиотека в Гвазде закроется надолго. По слухам, первенствовали в списке Боян, Вован и Таракан, но я на слухи не падок.
Потому написал: Ктулху, только Ктулху и никого, кроме Ктулху.
И так мне захотелось гмызи!
Однако перетерпел.
Ходил по Заболотной поляне, звал Вована. Но – не показался мне Вован. Наверное, потому, что я пришел без подарка. Или обиделся: не его я назвал Наидостойнейшим.
Над болотом зависли два серпа – старого Солнца и молодой Луны.
Осенняя жатва.
Меня потянуло на лирику:
Солнечный серп стал узким и острым. Скоро совсем исчезнет.
В библиотеку пришел заводтелом поэзии главной и единственной гваздевской газеты «За изобилие!».
Просил стихов к наступлению Гваздевской Ночи, но чтобы непременно бодрых и оптимистичных.
Я дал. Жалко, что ли. Сказал, что это перевод с жабонского:
Пришел вечером в библиотеку арап, в смысле негр, то есть афроафриканец.
Старенький, седой, но еще бодрый.
– Добро пожаловать, – говорю.
Он мне:
– Нихт ферштейн, – и листок сует.
На листке ужасным почерком Вована написано:
«Тов. И.! Организуйте подателю сего блата всемерную помощь в изучении русского языка! Дело архиважное! Вован Симбирский (Марусин)».
Я пригляделся к негру и оторопел:
– Маяковский, вы ли это?
Негр уловил слово и залепетал:
– Йа, йа, их бин Маяковский, натюрлих, – после чего заплакал.
Да уж. Воистину, каждому воздастся по его вере.
