Гвазда исторически располагается в лесостепной зоне. Исторически – потому что за два последних века от леса мало что осталось. А то, что осталось, прошлым годом подмели тайтянские лесорубы. Очень им наше дерево мило. И платили златом-серебром. Правда, как оказалось, всё злато трансмутировалось в слизь, однако окрест Гвазды ни бора, ни даже одинокой сосенки теперь не встретишь. Кое-где, правда, остались кусты терна да можжевельника, вот на можжевеловых веточках некоторые любят гмызь настаивать. А иногда в котел кидают – якобы для запаха.
Так вот, пока я в Лысогорске указаниям Великого Ктулху внимал, и последние кусты извели. Но не на гмызь, а тайком-таки зажигают огонь и греются.
Нужно сказать, морозы стоят небывалые.
Поместный поросенок Нафочка приказал градусники перевернуть, и теперь чем холоднее, тем столбик термометра выше получается. Остроумное решение.
Нужно ли говорить, кто подал эту идею Нафочке?
Гулял по Заболотной Поляне, но не встретил ни одного шуршавчика. Видно, крепко промерзла земля.
Да и я промерз тоже.
На обратном пути увязалась за мною девушка – мол, пусти, дядя, переночевать, не пожалеешь.
А я пожалел – ее то есть. Иди, говорю, к ведьме Куке, у нее тепло. Накормят, напоят, спать уложат в покойном месте. Как же, дядя, так вот за здорово живешь и примут на постой, говорит девушка. За здорово живешь, может, и не примут. А ты ведьме денежку дай – и протянул девушке полтинник, что в честь смерти Вована отчеканили еще в прошлом веке: рабочий, перековывающий меч на орало. Девять граммов чистого серебра.
Девушка взяла было денежку, но едва монета коснулась ее ладони, как она – девушка, естественно, а не монета – заорала, да так громко, что листья с единственного в округе заповедного дуба мигом осыпались, не дожидаясь января. Хорошо отковал рабочий орало.
А девушка метнулась в овраг, где и скрылась. Бедняжка была вампиреткой.
Подобрал я свой полтинничек, вытер о полу шинели и побрел домой…
Нынче беседовал с трактористом Иваном о жизни. Рассказал давешний случай с вампиреткой.
– А я бы ее не прогнал. Домой бы отвел, – сказал Иван.
– Но ведь того… Помрешь к утру.
– Пусть. Все одно осталось недолго. Так хоть своей волей, и без мук, даже наоборот. А теперь придется – от стужи и голода. Еще до людоедства дойдем, помяни мои слова.
– С чего бы?
– С того. Мороз сегодня какой?
– На улице или в доме? На улице минус тридцать два, в доме – у грелки плюс четырнадцать, подальше плюс восемь, на постели – плюс четыре. По Цельсию. – (С Иваном можно без обиняков, человек проверенный.)
– И долго ты думаешь протянуть – при плюс четырех? Или даже плюс восьми? А сколько будет, когда на улице все пятьдесят стукнет?
– Так уж и стукнет.
– Непременно стукнет.
– Через восемь недель должно Просветление наступить. Опять выйдет солнышко, сначала краешком, а потом и засияет в полную меру.
– Кабы… Знаешь, сколько осенью я земли вспахал? Ноль. Трактористом меня по привычке кличут, а где мой трактор? А хоть бы и нашелся – солярки-то ни капли не сыщешь.
Положим, насчет солярки Иван ошибался, знаю я заветное местечко, где тонн шесть ее хранится до лучших времен, но по большому счету что такое шесть тонн для Гвазды?
– И вообще, – продолжил Иван, – есть у меня предчувствие: никакого Просветления больше ждать не приходится. Уж лучше с вампиреткой…
Предсказания Ивана сбываются с угрожающей скоростью. Пятьдесят не пятьдесят, но сегодня поутру мороз был минус сорок два.
Я пошел по воду к проруби – так пришлось рубить наново. Лед уже на полметра толщины.
И в небесах неладное. То ли гром вдали грохочет, то ли еще что. Может, Ктулху сердится.
Ни Солнца, ни Луны, лишь несколько ярких – ярче Венеры! – звездочек, не означенных ни в каком звездном атласе, разгоняют днем тьму. Ночью же и звездочек никаких…
В печурку закладываю двойную порцию угля. Иначе никак.
На рассвете ходил по воду к Принцессиному колодцу. Колодец был отрыт в девятнадцатом веке по приказу принцессы Елены Максимилиановны Ольденбургской, которая не желала пить ту же воду, что и вонючие мужики. Потому прорыли его аж до слоев девонского периода. Глубокий получился колодец, и крутить ворот, чтобы достать ведро, в двадцатом веке желающих не находилось. А в двадцать первом уже и цепи-то никакой не было.
Но у меня есть нейлоновый трос – память о Мишке-Альпинисте, – и я решил попытать счастья – если под счастьем считать чистую воду.
Действительно, вода в колодце не замерзла. Но самое интересное случилось потом, когда я ведро поднял.
Из глубины четко и ясно послышалось: «Аич Букурешт», после чего около десяти секунд была слышна веселая народная музыка.
Затем она стихла.
Стоять и дожидаться не было сил: мороз под утро достиг обещанных Иваном пятидесяти градусов.
Я быстренько побежал домой.
Вода и в самом деле знатная. Вкусная. Я даже чай заварил, тайком разведя спиртовку (вместо спирта, разумеется, налил гмызь).
Чай был грузинским…
Меня опять вызвали к Нафочке. Я почистился, причесался, переменил носки – в общем, приготовился.
