Никифоров перестал и устраиваться, лежал как лежалось. На удивление, стало легче. В конце концов, не по городской брусчатке едет, по мягкой земельке. Сейчас, правда, она от жары растрескалась и пыли много, так что пыль, пыль – та же земля. Он смотрел по сторонам, смотрел опасливо, но земля перестала кружиться, небо тоже оставалось на месте. Живем, брат!
Долго ехали молча.
– Вот она, Темная роща. Пройдешь ее, церковь увидишь, на нее и иди, не заплутаешь. – Возница притормозил, давая Никифорову сойти.
Никифоров пристроил сидор на спину, в руку взял чемоданчик, неказистый, фанерный, но с него и такого хватит, попрощался:
– Спасибо вам!
– Да на здоровье, на здоровье…
Роща была совсем не темной. Березки, беленькие, в солнышке купаются, откуда ж темноте? Он шел мягкой пыльной дорогой, потом выбрал стежку, что бежала рядом в траве: легче идти и чище. Дорога сбилась куда-то в сторону, но он о ней не жалел. Найдется.
Не темной, но тихой, покойной. Он прошел ее из конца в конец, а слышал лишь птичий щебет, и тот доносился снаружи, с полей. Может, он просто плохо слушает. Или попримолкли от жары всякие зверушки. Кто тут может жить? Зайцы, лисы, совы?
Впереди поредело. Кончилась роща.
Никифоров вышел на опушку, огляделся. Церковь, да.
Церковь проглядеть было мудрено: высокая, она еще и стояла на пригорке, и купол ее, серебряный, блестел ярко и бесстрастно. Не было ему дела до Никифорова.
Ладно. Долой лирику (лирикой отец называл все, не имеющее отношения к делу, к службе, и Никифоров перенял слово: точно и емко). Купол и купол, стоит себе, а креста-то все равно нет. Спилили. Он на мгновение представил себя там, на верхотуре, с пилой в руках или с ножовкой, конечно с ножовкой, окинул взглядом округу, увидел себя-второго здесь, на опушке, – букашечка, муравьишко, и сразу закружилось в голове и дурнота подкатила. Стоп, кончай воображать, иначе заблюешь эту деревенскую пригожесть, травку-муравку, одуванчики…
Он постоял, прислонясь к стволу, местами ласково-гладкому, а местами и корявому, шероховатому. Во рту появился вкус свежего железа, побежала слюна.
Травка, зеленая травка. Муравей зачем-то карабкается на вершину, чем ему там, у земли, плохо? Залез, залез и обмер, оцепенел. На солнышке погреться хочется, букашки, они тоже люди.
Стало легче, почти хорошо.
Все, пошли дальше.
Тропинка раздваивалась: можно было идти вверх, к церкви, а можно и обогнуть. Крутизна смешная, плевая, но Никифоров выбрал второй путь. Да и не он один, судя по утоптанности земли.
Пригорочек тоже пустячный, просто по новизне показался большим. Обойдя его, Никифоров увидел село. Большое, этого не отнять. Тропинка раздалась, просто шлях чумацкий, да и только. По нему возы должны катить, ведомые волами, могучими, но послушными. Цоб-цобе, или как им еще командуют?
Никифоров шел, стараясь угадать нужный дом, сельский совет рабочих и крестьянских депутатов. Только вот рабочего класса на селе пока маловато, пролетарского.
Крестьяне же построились вольготно, совсем не так, как в городе, сосед соседу кричать должен, чтобы слышали. Похоже, больше версты тянуться село будет. Дома. И виноград. Никифоров впервые видел виноградники, раньше он даже не представлял, что это. Виноград, конечно, ел, но вот как растет – только догадывался. Догадки выглядели красивее, чем действительность.
Встречных, деревенских, попадалось немного. Одна старушка и одна собака. Старушка была одета не в черное, как городские, а в цветастое. Как это называется – кацавейка, свитка? Бабские тряпки, вот как. Старушка искоса посмотрела на Никифорова, но не остановилась, прошла мимо. Собака же, обыкновенный кабыздох, оказалась посмелей, любопытней и, поломав свои собачьи планы, затрусила за Никифоровым. Попутчик.
Никифоров пошел бойчее: нужно многое успеть за день, а село оказалось бескрайним. Село единоличников, как со смешанным чувством неодобрения и смутной зависти сказали ему в отделе практики. Крестьянин-единоличник. Какие же еще бывают – двуличники, многоличники? Мура в голове, мура и сор. Никифоров поморщился, невольно вспомнив вчерашний вечер, пожадничал он с горилкой, перебрал, оттого и квелый такой, и мысли глупые лезут.
Навстречу другая старуха. Или та же, огородами вернулась и опять назад пошла? Нет, другая, вон и очепок на голове красный, а прежде желтый был. Никифоров обрадовался всплывшему слову – очепок.
Он подошел поближе, чего плутать, язык есть.
– Здравствуйте, добрый день! – Он помнил науку – любой разговор начинать с приветствия.
– И тебе здравствуй, – ответила старуха. Или не старуха? Лет сорок, пожалуй, будет.
– Не скажете, где сельсовет у вас? А то заморился, иду, иду… – Он улыбнулся чуть смущенно, деревенские это любят – поучить городского.
– Сельсовет? Власть тут, вон в новой избе, за Костюхинским домом.
– Каким домом, простите?
– А с петухами который, увидишь. – И засеменила дальше. Старуха!
