– Бери, бери. Или крале на колечко переделаешь, сережки. Боевому товарищу ничего не жалко. – Он оглядел стол. – Быстро управились. Выйдем перед сном, развеемся?
– Пошли, – согласился лейтенант.
– Не отделяйся, Иваныч. – Сержант подмигнул притихшему уполномоченному.
Иван присел у костра, протянул к нему руки. Винтовка лежала рядом, лишняя в эту теплую тихую ночь. Теплую-то теплую, а – познабливает. Картошечки испечь, горячей скушать, с солью да хлебушком – как приятно. Нельзя, лейтенант запретил. Не те дрова, чтобы печь, отравиться можно.
Он подхватил винтовку, вскочил.
– Глазьев! Как дела? – Голос лейтенанта сытый, расслабленный.
– Никаких происшествий, товарищ лейтенант! – Рвение не уставное, предписанное, а от радости жизни.
– Никаких? Молодец. Но ты – смотри!
– Орел он у тебя, – похвалил и чекист.
– Есть смотреть, товарищ лейтенант. – Ивану в благодарность захотелось сделать что-нибудь хорошее, нужное.
– С чего это вишня цветет? – строго спросил сержант.
Иван оглянулся. Действительно, вишня стояла белая-белая, словно не август сейчас, а май.
– Никак бабочки. – Сержант подошел к дереву, провел зажженной спичкой над цветками. – Налетело же их, незваных. – Он поднес спичку к белому соцветию.
Ивану показалось, что вишня взлетела вверх, но нет, это бабочки маленьким облачком поднялись над ними и исчезли в вышине. Только одна, с обгорелым крылом, билась в траве, кружила на месте, силясь увернуться от сапога чекиста.
– Отойдем, – предложил лейтенант.
За углом, куда не доставал свет костра, они остановились.
– Ни зги не видно. – Уполномоченный растопырил пальцы. Не скажешь, здесь рука, только угадываешь. Нет, все-таки видно. Глаза прозревали, привыкая к ночи.
Он поднял голову. Где-то во мгле лежит село. Примолкшее, невидимое, затаившееся. А днем… Какие у той женщины были глаза! Уполномоченного передернуло.
– Облегчился, Игорь Иванович? – Весело лейтенанту. Молодой, что он понимает, щенок.
Словно звездочка, мигнул лиловый огонек и погас. Но тут же затлел второй, рядом.
– Смотрите, в селе… – Уполномоченный не договорил. В стороне, на кладбище, мерцала россыпь таких огоньков – упало с небес утиное гнездышко и разбилось.
– Вижу. Могильные огни. Самовозгорание газа, вроде болотного. Жарко ведь, вот и разлагаются…
– Это и нам читал лектор, – поддержал из темноты чекист. – На антирелигиозном вечере.
Точно. Теперь и он вспомнил. Совсем недавно приезжал умник из области, вроде лейтенанта, тоже почему-то военный. Еще и брошюру раздавал, там все объясняется – про мощи нетленные, могильные огни, чудотворные иконы. А горят, как обычное дерево, иконы эти.
Они уже возвращались к крыльцу, когда забилась, заржала лошадь в конюшне – громко, с прихрапом.
– Волков чует. Лес недалеко, расплодились. – Насчет волков уполномоченный знал точно, было по ним совещание.
– Волков? – с сомнением повторил чекист.
– Глазнев, сходи проверь, заперты ли ворота, – приказал лейтенант.
– Как отобрали ружья у населения, волки непугаными стали, – слышал Иван говорок уполномоченного. Балаболка. Что волки, когда винтовка в руках.
Он шагнул за ворота. Были бы волки, он стреляет метко. Ничего не видно, мрак. Он напряг слух. Шорох, слабый, едва слышный. Винтовка успокаивала, да и чего бояться. И все-таки…
Он отступил. Из пыльного, сухого воздуха накатил запах, сначала даже приятный, но секунду спустя – невыносимый. Рвота скрутила, согнула Ивана; кислая комковатая жидкость толчками хлестала из него, а вдогонку тянулась клейкая липкая слюна, спускаясь непрерывно до земли и возвращаясь назад. Рвота перебивала дыхание, пот заливал глаза.
– Падаль… – Иван старался набрать побольше воздуха.
Дрожащие, подгибающиеся ноги с трудом держали. Обессилел вмиг.
– Ой, худо мне. – Он оперся на винтовку, переводя дыхание. Скорее назад, пока может.
Скользкая холодная рука легла на лицо, сначала нежно и мягко, но едва запах вновь коснулся ноздрей, хватка стала железной. Иван еще услышал влажный треск, но понять, что это ломалась его шея, не успел.
Лошадиное ржание перешло в визг, пронзительный, невыносимый – и вдруг стихло.
– Закопался, орелик. – Игорь Иванович стоял на крыльце, поджидая остальных. Послали дуралея на свою голову. И чего тот возится, дело-то немудреное – ворота закрыть.
– Вот и он, – миролюбиво ответил лейтенант.
Из черного проема ворот отделилась тень и направилась к костру, к дому.
– Кто это с ним? – прошептал уполномоченный.
Вторая тень, третья, пятая. Одни выходили из ворот, другие переваливались через ограду и, даже не вставая в полный рост, почти на четвереньках надвигались на стоявших у порога дома.
– Стой. – Сержант неспешно вытащил револьвер. – Стой, говорю. – И лейтенанту: – Не отставай.
Стрелял он спокойно, деловито, лейтенанту почудилось, что сержант даже насвистывает вальсок и выпускает пулю на каждый третий счет.
– Догоняй, лейтенант.
Увесистый пистолет стал непослушным, рвался из руки, подпрыгивал, и только с последним патроном строптивость покинула оружие.
Попал ли в кого?
– Отходим, – дернул за рукав сержант.
