– Вы лучше радио выключите, – попросила она. – Никого нет, а музыка… Дико.
– Один момент. – Фомичев поднялся из-за стола. – Как скажете.
– Умеет пить командир. – Петров вытер салфеткой губы.
Громкоговоритель смолк.
– Хорошая песня была. – Леонид пододвинул к себе новую миску поджарки. – Уехать! Хорош бы я был в городе, всемером в двух комнатках!
15:40
Петров бросил камешек в омут. Пора итоги подводить – предварительные. На университетской базе отдыха «Веневитинов кордон» гибнут исключительно мужчины, причастные к университетской практике. Тонет доцент кафедры краеведения Одинг, задохнулись в погребе студенты Патура и Серов, убит аспирант, руководитель практики Рогов – и как убит! Да еще Зина Лубина исчезла. В город уехала? Муратов из больницы убежал – зачем? Осталась Алла, из чувства долга или по недомыслию? Опять же, мухоморные попойки. Мак, соломка у нас дорогоньки, а мухоморы под каждым кустом даром. Народные рецепты, для краеведов – цеховой напиток.
Игра в вопросы без ответов.
Где-то рядом полянка. Поищем, поищем. Нелегко пробраться, но вот она, милая. Муравейник есть, и пень в наличии. След от ножа в самом центре.
Он пригляделся к знакам на пне. Руны. И не краской выведены, не чернилами.
Что здесь делал Одинг? И был ли он один? Молоденькая студенточка, бес в ребро.
Он разглядывал кусты.
Оплошность, большая оплошность. Все от самонадеянности.
Петров пробирался вглубь, по следу – сломанным веткам, ниткам на сучках, мятой траве.
Ох, кретин, кретин…
В маленькой ямке, небрежно забросанной валежником, лежала Зина Лубина.
То, что от нее осталось.
19:50
– Близится осень, увы. – Никита отложил газету. – Вот уже и темнеть раньше стало. Что зимой делать будем?
– Проживем. – Петров подошел к канделябру. – Мой знакомый буржуйки клепает и керосинки. Богатеет, заказов на месяц вперед.
Одна за другой свечи загорелись, засияли.
– Ночь. – Алла отошла от стола. – Ночь…
Стеклянные стены павильона-библиотеки почернели, тьма прижалась к ним, жадно высасывая свет полудюжины свечей.
– Привет, отдыхающие! – Хлопнула дверь, начальник базы промаршировал на середину зала. – Перекусим? Кузьмич, заноси!
Кладовщик осторожно водрузил на столик две корзины.
– Не пропадем без кухонных баб. – Фомичев икнул. – Извиняюсь, значит.
– О! Шпроты, печень трески, лосось! Скатерть-cамобранка. Вы волшебник! – Леонид потирал ладони, изображая предвкушение.
– Умеем трошки. К столу, прошу к столу, дорогие отдыхающие!
– Маленькая ночная серенада! – Леонид бойко открывал жестяные коробочки.
– На лесных травах, местных. – Фомичев раскупорил поллитровку.
– Скоромное! – развернул сверточек Леонид. – Наш предводитель – полиглот, владеет тремя говяжьими языками. Нож тупой. – Он пытался соорудить бутерброд.
– Дай-ка я. – Петров пустил в ход свой Аспид-Змей. Нож, он не меч, но имя пусть поносит. Просто так.
Язык распался на тонкие до прозрачности ломтики.
– Добрая вещь, – восхитился Фомичев. – Продайте, а?
– Непродажный, мне его подарили. Память о лете, о базе нашей. В лесу найден, здесь. Может, знаете чей?
– Нет. А везет вам на находки, ой везет! Ваше здоровье!
Петров принялся резать хлеб.
– Спокойно раньше жили, ни радио, ни телевизора. Пили, ели при свечах. – Алла к столу не спешила.
– Играли в карты, – подхватил Леонид, – ходили на охоту, стрелялись на дуэлях. Читали, кто грамотный.
– А неграмотные грызли семечки, играли в горелки и гадали. На судьбу, на счастье, на суженого.
– Мне бы нагадал кто хорошего, – вздохнула Алла.
– Сегодня ночь звездопада, самая подходящая.
– Правда?
Петров прошелся по залу.
– Прибрать бы, не ровен час… – Он показал на зеркало, то, что демонстрировал на лекции Одинг.
– Тогда свет погасили, Вадим Сергеевич побоялся нести, вдруг споткнется. А потом…
– Да. – Петров развернул его к себе. Фу, примерещится же! Настойка фомичевская, не иначе. Показалось, что смотрит он не в зеркало, а – сквозь него и видит… Нет, бред. Срочно чашечку кофе.
Фомичев приканчивал бутылку.
– Травы нутро людское чистят, а спирт душу, – втолковывал он невесть кому.
Петров поставил зеркало на место. Любопытство погубило кошку.
В углу начал похрапывать начальник базы, одолевший поллитровку народного творчества. Остальные сидели вокруг уставленного консервами столика.
Никита старался поддержать беседу:
– Помню, в Киев попал на майские праздники, в восемьдесят шестом. Профсоюз путевку льготную в турпоезд выделил. Люди оттуда, кто поумнее, а мы – туда. Походили по Киеву, на улицах – одни приезжие. Киевляне по домам отсиживаются, йод пьют. До отъезда времени много. Я подумал-подумал, да и сам спрятался. В Лавру пошел.
– Правда там мертвецы прямо на виду лежат? – Алла, скинув кроссовки, забралась на кресло с ногами.
– Лежат, – правда, лица прикрыты. А руки видны.
Блеснуло!
Петров закрыл глаза, отключаясь.
Подпол, тело Патуры, которое он обвязывает веревкой, холод стен, подступающее удушье и…
