Шел я споро, со стороны так бежал, только никто моего бега не видел, в этом я был уверен. И путь выбрал кружной – на всякий случай. Метель метелью, но расслабляться нельзя. Какое уж расслабление. Казнил четверых – и расслабляться. Нелюдь я после этого.
У самого порога я постоял. Все в порядке. Скользнул внутрь, разделся. Быстренько постирал белье хозяйственным мылом и вывесил на мороз сушиться. Потом посмотрелся в зеркало. Да, пару кило скинул: с жиром уходят и поддерживающие ткани, и вода, и третье-четвертое.
Ничего, наверстаю. Хлеб есть, сало есть, и прехорошее сало.
Я аккуратно накрыл стол. Напластанное сало с толстыми прожилками мяса и кусочки черного хлеба. Лук, чеснок – это не годится. Не по каким-то мистическим мотивам, а – запах. Чем меньше запаха, тем лучше. Мало ли, вдруг срочно придется работать, а потом пустят по следу ищейку…
Я ел не спеша, даже с ленцой. Пожую, посижу, подумаю.
Все идет не по плану. Это нормально, это жизнь, а не учения.
Планировалось иное. Первая линия обороны – устрашение. Сжег бы я машины и балки, сам собой вышел бы перерыв, покуда б новую технику пригнали. Может, и пресса подсуетилась бы, хотя на прессу я не надеюсь – вон сколько «бы» нанизалось. Когда-то, подхваченная мутным водоворотом девяностых «хватай мешки, вокзал отходит», пресса называла себя четвертой властью. Смешно. В России власть бывает только одна, первая, она же последняя, это и хотел сказать Булгаков, это и требуется нам знать.
Но Булгаков – ремарка. Дань человеческой сути. Важно же то, что я приступил сразу ко второй стадии – уничтожению. Выбора у меня не было. Во время работы ОМОНа в Листвянке были изнасилованы и убиты четыре девушки и мальчик шести лет. Тела не нашли – официально. Неофициально же нашли и утилизировали.
Заявления от родственников поначалу просто не принимали: раз они, родственники, живут в незаконном поселке, то и сами они незаконны и как бы не существуют. Потому и заявления от них принимать неизвестно, можно или нет. Когда же приняли, то тем дело и кончилось. Зачислили исчезнувших в нетях. Сами убежали. Полагаю, власть была только рада слухам, которыми обрастало похищение людей: меньше сопротивляться будут, быстрее место очистят.
И Листвянка пала.
Как знать, вдруг с Дубравкой будет иначе?
Я закончил ночной обед, вымыл и расставил по полкам посуду. Все в темноте, лишь отсветы печного огня из поддувала придавали комнате вещий багряный оттенок – для тех, у кого есть ночное зрение, разумеется. У кошек, например. Правда, кошки ночью цвета не различают.
А я различаю. В сале достаточно растворенного витамина А. Еще больше его в печени медведя, но медведи в нашей округе вывелись в позапрошлом веке.
Я подошел к зеркалу. Глаза светятся отраженным ночным блеском, морда лоснится. Как есть нелюдь. Нелюдь и есть, если точнее. Что делать, так получилось. Кому-то приходится быть и нелюдью. Оборотнем. Вурдалаком. Раньше говорили, что не стоит село без праведника. Добавлю от себя, что и без оборотня ему долго не продержаться. Покойный профессор Мальвайзер считал, что таким, как я, место на алтаре науки. Или на стенде. На операционном столе, наконец. А потом и спиртом залить не грех. Спиртом – по привычке говорят, на самом деле экспонаты помещают в сохраняющую среду «И». Кстати, «И» – значит Ильич.
Но к Ильичу я не спешил. Переменил пробки в «коктейлях» опять на долговременные и отнес сумку в сарай. Теперь риск обысков возрастал многократно, но денек потерпит. А и найдут, там же не написано «коктейль Молотова». Обычный огнеопасный стеклоочиститель. Оружием предмет делает намерение. Кстати, после войны стали думать, как бы вычеркнуть зажигательные бутылки из памяти. Потому что сделать коктейль Молотова не просто, а очень просто, но народу иметь оружие нельзя. Оружие дурно влияет на покорность. А покорность есть первейшая и важнейшая добродетель нашего народа. Пусть пьет, пусть подворовывает, пусть руки растут из известного места – лишь бы был покорным.
Как всегда, хотелось спать. Как всегда, Сергей пересилил желание: отбросил одеяло и сел, не открывая глаза. Посидел минуту, посидел другую – и встал. Теперь можно и открыть глаза-то.
Он открыл. В комнате темно, так что разницы особой нет.
Пошарил, нашел сотовый телефон, угадал нужную кнопку. Сотовый у него хороший, и связь держать умеет, и будить, и кино снимать, да много чего умеет. Едва только началась вторая побудка, Сергей ее остановил. Всё, проснулся, а других будить не след. Другие – это Лариса, что спала рядом. Ей просыпаться только через два часа пятнадцать минут. Это почти вечность.
А для него день начинается в пять ровно. Обычный трудовой день. Для негра все дни трудовые, а он был именно негром. Не африканцем, не афророссиянином, не по генотипу. По генотипу Сергей обыкновенный житель Центральной России. Негр – это специальность. Можно сказать, призвание. Особенно если этот негр – литературный.
