Еще раз проверил и убедился окончательно: Оля курила, когда писала мне письмо; запечатывая конверт, провела языком по клапану конверта, вот и получил я вместо ожидаемого аромата ее пальцев - табачок! Эх, Рыцарь Печального Образа! Смешно и грустно.
Дела! Значит, происходят с Олей изменения, о которых я даже не подозревал. А почему, собственно, я против этого курения? Что я, Олин папа? Мне лучше, чем кому-то, известно, что нет в этом занятии ничего серьезного - мода. Были мини-юбки - отошли. Покурят девчонки и бросят. Может быть, и так, но все же было бы приятнее, чтобы курили другие, а Оли эта мода не касалась. Надо будет еще раз исподволь завести разговор со Степаном Кузнецовым. Его неразговорчивость насчет Оли имеет какую-то связь с изменениями, которые там без меня произошли, что-то он скрывает.
Я воспользовался случаем в первый же вечер, когда остались вдвоем после ужина, спросил Степана:
– Где ты встретил Олю?
– Около универмага.
– Во что она была одета?
– Спроси лучше сразу, с кем она была.
– Ну скажи.
– Не с парнем, не беспокойся.
– А чего особенного, могла идти с парнем из института.
Степан поглядел на меня тем пристальным взглядом, когда, мне кажется, он угадывает, что я скрываю и что хочу узнать. Понял и в этот раз: мне стало что-то известно об Оле. Поэтому сказал прямо, без дипломатии:
– Она не шла, а стояла с подругой и курила. Вот это мне сразу не понравилось. А потом уже и другое: ни разу не пришла к твоим старикам, не расспросила о тебе, хотя я сказал, что остановился у них и до какого дня буду. Не обижайся, Витек, мне показалось, не очень-то ждет она тебя…
Степана позвали в казарму. Я шел один вдоль ограды. Она постепенно закруглялась, охватывая полковой городок, и в голове моей медленно тянулись такие же, как стена, глухие мысли. Если не ждет, зачем пишет? Может, держит для коллекции? Девчонкам нравится, когда у них много поклонников. А возможно, и дальше глядит: я у нее про запас, она ведь невеста, о будущем, наверное, подумывает. В общем, что бы ни было, а нет у нее ко мне такого чувства, как у меня к ней. И писать она мне стала определенно по просьбе моей мамы. Встретились на улице: «Олечка, завтра у Вити день рождения, напиши письмецо, тебе ничего не стоит, а ему поддержка. Служба армейская ой как тяжела! Напиши, пожалуйста! Вот тебе его адрес». Я уверен, именно так было.
Недавно я отметил свое двадцатилетие, второй раз в армии сидел за столом именинников, а от Оли поздравления не было. Мама в этот раз не встретила, не напомнила. Ну а переписка наша завязалась случайно и поддерживается Олей от случая к случаю. Это я придавал ей такое значение, подтекст искал, а Оле я просто знакомый, один из многих. Плохи мои дела! Обидно. Выгляжу бедным родственником - писал ненужные письма, вроде бы даже навязывался и надоедал Оле. Но мне действительно не хочется потерять ее. Пусть курит, пусть! Это же ерунда. Но то, что я для нее безразличен, - это очень горько. Ладно, поживем - увидим. Скоро службе конец. Я теперь не Витя-школьник, сумею и за девушку побороться!
Дыхнилкин получил из дома очередное письмо и загрустил. Такого с ним прежде не бывало. Я спросил:
– Что, Семен, случилось?
– Мать хворает, - ответил он.
– В больнице лежит?
– Нет, дома. Надо какие-то лечебные ванны принимать, ноги у нее болят, а где она гроши возьмет. И у меня нет их. В карты выиграл бы, так здесь никто не играет.
– А много надо?
– Рублей двадцать.
Вот и у Дыхнилкина «лед тронулся». Никогда раньше о матери не вспоминал. А тут пожалел, забеспокоился. Значит, происходят и в нем какие-то не видимые для постороннего глаза перемены.
Пошел я к командиру взвода, рассказал про письмо.
– Может, помочь как-то матери? Есть же льготы для семей военнослужащих.
– Верно говоришь, - согласился Жигалов. - Посоветуюсь с Шешеней, организуем письмо в военкомат, чтоб помогли.
Шел я от взводного и думал: пока напишут письмо, пока оно дойдет, пока раскачаются в военкомате, а может быть, там еще и денег не окажется. В таких случаях надо действовать быстро.
Вечером, когда Дыхнилкин ушел покурить, я поделился своими мыслями с ребятами отделения.
– Давайте скинемся кто сколько может и пошлем матери Семена.
Юрик, сержант наш, так много натерпелся от Дыхнилкина, что сразу вздыбился:
– Такому помогать? Да я лучше выброшу эту трешку! - Но, сообразив, что в устах командира подобные слова звучат кощунственно, объяснил: - Не заслужил он нашей помощи.
– А ты подальше смотри, - сказал Степан. - Дело тут не в трешке, а в том, как это на Дыхнилкина повлияет. Не может это не затронуть его душу.
– Правильно говорит Кузнецов, - поддержал Игорь Климов. - Соберем деньги, дадим ему и скажем: на, хоть ты и не стоишь этого…
Мне такое предложение не понравилось:
– Нехорошо получается: оказываем помощь и тут же укоряем. Давайте соберем деньги и молча, чтобы Дыхнилкин не знал о них, отправим матери сами. Потом он узнает, мать напишет ему.
Ребята одобрили мой план, только Юра, давая трешницу, все же проворчал недовольно:
– Не поймет Сенька ваших тонкостей, у него извилин не хватит.
