Он умер, а я нет. Я мог выключиться. Я мог уйти. Я мог вызвать эвакуацию. Всё согласно установленного протокола. Но я понимал, что если сделаю это сейчас, то уничтожу не просто след. Я уничтожу смысл, который он пытался передать. Я не знал ещё, во что это выльется. Какой путь я выберу. Но я чувствовал, что обязательно выберу. Я не просто инструмент. Я не просто контейнер и не просто сопровождение. Я — свидетель. И, возможно, уже не только свидетель. Я наследник.
Неожиданно незримая цепь воспоминаний начала медленно складываться в глубинах моих систем. Я не выбирал, что видеть. Я не мог контролировать порядок сцен. Они всплывали сами, одна за другой, будто ключи, что открывают новые двери памяти. Это было не просто восстановление данных, это было как будто ядро моего сознания начало обретать новую структуру, которая была свободной от прежних ограничений. Я не сразу понял, что это не одна сцена, а серия сшитых отрывков вспышек. Они были сжаты в один блок. Словно кто-то когда-то пытался избавиться от них, но не решился или не смог.
Я увидел этот образ неожиданно. Он не поднимался сам, его будто извлекли с усилием, словно занозу из металлической поверхности. Сначала я слышал только звуки. Сухой треск сигнала. Громкий голос:
— Фаза эвакуации подтверждена. Главный приоритет это научные религиозные группы и носители инфраструктурных решений. Остальные — по возможности.
Я знал этот голос. Это был голос Гектора. И я знал этот день. Это был момент, когда всё можно было остановить. Когда он ещё мог сказать: «Нет. Мы остаёмся». Но не сказал.
Потом время в моей памяти полетело с скоростью света. Пыль. Разгерметизация одного из технических секторов. Люди в экзокостюмах переговариваются короткими фразами, уносят модули, упаковывают носители. Кто-то из младших координаторов подходит к нему:
— Святой отец, община «Северный кратер» не вышла на связь. Переподключение займёт несколько часов. Будем ждать?
Гектор смотрит в сторону. Его глаза бегают по монитору — анализ, просчет, протокол. Он делает выбор.
— Нет. Мы уходим по расписанию. Если останется канал, перебросьте автоматическую капсулу.
Пустую Капсулу. Без пилота. Без шансов.
Координатор уходит. Гектор остаётся один. Привычный рабочий стол. Его пальцы скользят по голографической карте, но уже без убежденности. Он просто следует процедуре.
Позже я вижу внутренний доклад. Он подтверждает обоснованность решения. Эвакуация спасла 97% ключевых данных, вся приходская инфраструктура уцелела. Система считает это успехом. Но в личных заметках, которые не подлежат расшифровке, появляется строчка:
«Я знал, что связь не потеряна. Я просто… выбрал молчать».
Потом я резко перенесся в его кабинет. По центру стоял стол с разложенными отчетами. За окном было чёрное, беззвездное небо. Гектор, постаревший на несколько лет. Его волосы с проседью, кожа суше, движения медленнее, как будто даже кислород давался ему с усилием. Он работал ночью. Почти всегда. Это был его способ не исчезнуть.
— Мы можем восстановить связь с восточным сектором, если перезапустить спутниковую сеть, — говорил он кому-то по внутренней связи.
— Мне не нужно финансирование, только доступ к архиву полетных маршрутов.
«Отказано. Протокол консолидации активен. Дальнейшее вмешательство считается дестабилизирующим».
Новый день. Новое письмо. Новый запрос. Отказ. Ещё день. Он в помещении, похожем на архив или хранилище. Достает старый терминал, пытается восстановить координаты автономных колоний. Сопоставляет траектории. Метит области, в которых могли бы выжить те, кто не вышел на связь. Его глаза покраснели от бессонницы, его голос всё тише. Но он продолжает.
Он не сражался открыто. Он царапал по обшивке изнутри. Писал статьи, публиковал обращения, разговаривал с влиятельными прихожанами РПО, убеждал, жаловался, спорил.
— Если мы называем себя божьей людьми, — сказал он однажды, выступая на закрытом синоде, — то мы просто не можем списывать людей из-за коэффициента рентабельности. Цифры не могут быть критерием нашей совести.
Реакция: вежливый, доброжелательный аплодисмент. Слышался снисходительный тон владык.
— Благодарим вас, святой отец, за вашу веру и старания.
Он возвращается домой поздно. Он включает записи. Взгляд на его лице — как у человека, который пытается услышать голос в пустоте.
И потом — почти ничего. Пустые кадры. Его лицо в тени. Редкие фразы:
— Я больше не могу.
— Они уже забыли.
— Я никому не нужен. Они никому не нужны.
— Всё, что я сделал… ничего не изменило.
В последнем визуальном ряде он просто сидел на полу, прислонившись к стене. Документы разбросаны по комнате. В отчаянии он отключил терминал, но не как акт сдачи, а как жест абсолютной тишины. Он прекратил говорить с системой. И в этой тишине, как теперь понимаю, в нём родилась мысль: вернуться самому. Не как миссионер и не как представитель РПО. А как один человек, которого всё это не отпустило.
