Я посмотрел на номерной знак. 93–93 МО. Зеркало. Год аварии. Ох, чёрт. Ох, чёрт-чёрт-чёрт. Билет в кармане вдруг стал горячим, как уголь.
Машина ехала сама. Руль не двигался в его руках. Мы не ехали — мы плыли по чёрной плёнке, где время было иллюзией. Часы на панели сходили с ума. Цифры скачали: 04:30, 19:45, 03:03, 23:09, 1993. Стрелки крутились, как бешеные белки в колесе.
— А тот пассажир?.. — начал я, но Ольга уже сжала подлокотник так, что кожа на костяшках побелела.
— Он исчез, — сказал Гена. — Но его тень осталась. И камера. Она иногда включается сама. Снимает пустоту. А потом показывает… кадры. Из других времён. Из других мест. Где-то горит. Где-то кричат. Где-то… улыбаются.
Салон пах плесенью, старой кровью и… чем-то сладким. Как перезрелые фрукты, которые начали гнить. На панели — икона Николая Чудотворца. В её стекле зияла трещина, из которой сочилась темнота, как кровь из раны. Казалось, если присмотреться, в этой трещине что-то движется. Что-то живое и голодное.
Гена поворачивает голову — на сто восемьдесят градусов. Его тело остаётся неподвижным. Хруст костей — как треск льда в морозной тишине. Звук был громче, чем тормоза.
— Ты, Марк, до жути похож на одного парня, — прошептал он, и его голос был как шелест сухих листьев. — Очень похож.
— С камерой? — голос чужой, словно я не я. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног.
Он кивнул. Голова вернулась на место с мокрым щелчком.
— Только он шутил. До поры. А потом — перестал.
— Почему? — спросила Ольга. Впервые в её голосе прозвучала не сталь, а что-то другое. Что-то похожее на страх.
— Начал понимать, — прошептал Гена. Его глаза снова стали обычными, но в них остался след ужаса, как на дне высохшего колодца. — А это страшнее всего. Понимать. Видеть нити. Видеть, как всё связано. Видеть… Ноль.
Я смотрел в окно. Мимо проносились «Волги», «Жигули», старые автобусы с облупившейся краской. Ни одной иномарки. Ни одного логотипа XXI века. Ни одного современного здания. Только эхо эпохи, которая не желала умирать и тащила нас за собой в свою могилу. Деревья скрючивались в изломанных позах, словно в немом крике.
Радио затрещало. Голос диктора сменился на шёпот, знакомый до боли, как собственный голос в голове:
«
Ольга замирает. Её глаза становятся абсолютно чёрными. Без зрачков. Без отражения. Как два куска обсидиана, впитавшие весь свет.
Гена тормозит. Его лицо начинает таять. Черты плывут, сливаются в бесформенную массу, как воск у огня. Он оборачивается — слишком быстро. Лицо будто отлито из воска, который начинают плавить.
— Слушай, — прохрипел он, голос булькал, как в болоте, — если увидишь себя на обочине — не останавливайся. У тебя ведь ещё нет круга?
— Какого круга? — я вцепился в сиденье так, что пальцы онемели. Холодный пот стекал по виску.
— Узнаешь. Все узнают, — он улыбнулся неестественно широко. Губы растянулись до ушей, обнажая десны. — Только всегда слишком поздно. Круг находит тебя. Когда ты готов. Когда ты… понял.
За окном мелькнул знакомый силуэт — знак. Чёрный круг на белом фоне. Тот самый, что я видел в граффити у «Прогресса». Как на билете, что привёл нас сюда. Как на номере машины. Круг замкнулся.
И тут я понял:
Мы всё ещё стоим на обочине. Моя «девятка» дымится за спиной. Ольга стоит рядом, пыль оседает на её ветровке. «Москвич» — это отголосок. Он никогда не подъезжал. Он был лишь отражением в разбитом зеркале, которого не существовало. Гена — это голос в моей голове. Его истории, его страхи, его предупреждения — это мои собственные страхи, порожденные этим проклятым местом. А Ольга рядом — тень. Тень из 1993-го. Тень эксперимента. Тень, которая привела меня сюда.
Реальность не движется. Дорога — просто фон. Как плёнка, зацикленная в старом проекторе. Мы застряли в кадре. В моменте между «было» и «будет». В точке, где время свернулось в кольцо.
И где-то очень близко, за тонкой мембраной между «сейчас» и «никогда», что-то огромное, голодное и древнее… улыбается. Улыбается так же, как Гена. Так же, как лицо в зеркале без отражения.
И в этой улыбке — всё. И конец, и начало. И Ноль.
Заброшенная детская площадка выглядела как декорации к фильму, который заканчивается чьим-то исчезновением. Ржавая карусель, похожая на пасть доисторического зверя, застыла под углом, словно замерла в предсмертной агонии. Перевернутая качеля раскачивалась без ветра, издавая скрип, который не совпадал с движением воздуха — будто кто-то невидимый всё ещё качался. Песок под ногами был серым, как пепел, и слишком плотным, словно давно никто не ступал сюда живым.
— Не место для прогулки, — буркнул я, поправляя ремень рюкзака, где лежала камера. Каждая клеточка тела протестовала против этого места.
— Это важно, — сказала Ольга, её голос был непроницаем, как лёд на озере. Она указала вперёд пальцем, который чуть дрожал. — Смотри.