Из-за поворота вырулил жёлтый «Москвич-2141» с шашечками. Матовый, облупленный, как кожа после ожога, с вмятиной на крыше, похожей на след от гигантской когтистой лапы. Табличка «TAXI» на крыше — старая, как время, облезлая, с трещиной посередине, будто её пытались разломать. Двигатель хрипло всхлипнул, словно сам испугался остановиться, а потом замолчал, задыхаясь. Дверь открылась с таким скрипом, будто в ней застряли десятки забытых голосов, шепчущих о дорогах, которые вели никуда.
Таксист был… неправильный. Один глаз карий, как грязная лужа, другой — мутно-голубой, как зимнее небо перед метелью. Но оба смотрели сквозь меня, будто проверяли — на месте ли душа, не продал ли я её кому-то на обочине. Его лицо было изрезано морщинами, как карта заброшенных дорог, а на подбородке росла щетина клочьями, как выжженная трава.
— Подвезти? Или вы уже на том свете, а я вас догоняю? — его улыбка была беззубой и кривой, но в ней не было ни капли веселья. Только усталость и что-то ещё. Что-то древнее и голодное.
— Мы вообще-то… — я запнулся, глотая пыль и страх. Объяснять, что мы ищем Ноль, было бы то же самое, что рассказывать глухому о тишине. Слова терялись в этом искаженном пространстве.
— В «Прогресс-9» ездили? — он кивнул на серое здание вдалеке, похожее на могильный камень, который забыли закопать. Оно маячило на горизонте, как рана на теле земли.
Я кивнул, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.
— Тогда всё ясно. Садитесь, пока дорога вас не съела. Она здесь прожорлива. Особенно для таких, как вы.
Он назвался Геной. Сел я — и сиденье подо мной пискнуло, будто живое. Кожа на нём была потрескавшейся, холодной на ощупь. Из магнитолы зашипели «Белые розы» — плёнка, шорох, голос из глубин времени, пропитанный тоской и дешёвым одеколоном. Пахло гарью, перекисью и чем-то ещё. Чем-то сладким, как тление.
— Только не засыпайте, — сказал Гена, поворачивая ключ. Двигатель завёлся с натугой, как старый человек, поднимающийся по лестнице. — Проснётесь не в том году. Или не проснётесь вовсе. Тут как повезёт. Бывает, просыпаются в девяносто третьем. А бывает — вообще не просыпаются. Остаются тут. Как тени.
— А вы в каком? — спросил я, стараясь не смотреть на его руки. Они лежали на руле неподвижно, как мёртвые птицы.
— Я? В ожидании конца света, — ответил он, будто констатировал диагноз. — А по бумагам — девяносто первый. Август. Вот-вот один мужик полезет на танк. А дальше — сами знаете. Пиздец. Как всегда.
Ольга устроилась напротив, как на допросе. Смотрела в лоб. Её зелёные глаза, казалось, пронзали его насквозь, читая мысли, которых у него, возможно, уже не осталось. Его глаза в зеркале уставились прямо на неё. Карый — с любопытством, мутно-голубой — с тоской.
— А вы, девушка, откуда будете?
— Из эксперимента, — отрезала она. Голос был ровным, стальным, без единой нотки сомнения. Как доклад на конференции, где обсуждают судьбу мира.
— Понимаю, — фыркнул он. — Тут каждая вторая такая. Одна бабка вот всё молилась на пустое сиденье. Внук у неё там умер. Год назад. А она — будто он всё ещё с ней. Сидит вот тут. — Он кивнул на место рядом со мной. — Говорит с ним. Иногда смеётся. Страшно, честное слово.
Я сглотнул, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Пустое сиденье рядом вдруг показалось опасным.
— А вы кого подвозили… необычного? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он замолчал. Машина неслась вперёд, срываясь с колеи на колею, только голос Заволокина надрывался из колонок, как заезженная пластинка из чужого похоронного видео. За окном мелькали деревья, скрюченные, как старые люди, и покосившиеся столбы с проводами, похожими на паутину гигантского паука.
Вдруг — тормоза. Машина дёрнулась, как раненое животное. Гена разворачивается. Его зрачки вытянулись — вертикальные, кошачьи. Они сверлили меня, будто видели что-то внутри, чего не видел я сам.
— Был у меня пассажир, — начал он, и голос его стал ниже, как из подземелья. — В девяносто первом. С камерой. Как у тебя. Чёрный, такой. Большой. Снимал всё подряд. Дорогу. Небо. Меня. Потом говорит: «Если увидишь круг — тормози».
— И? — я почти не дышал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Я тормознул. Под Вышним Волочком. Он вышел. А тень осталась. Сидит вот тут, — он ткнул пальцем в пустое место на заднем сиденье. — До сих пор. Иногда шевелится. Иногда что-то шепчет. Не разобрать что. С тех пор и еду. Не останавливаюсь.
— Что значит — с тех пор? — спросила Ольга. Её голос был как сталь.
— Не останавливаюсь беспричинно. Только если кого надо подобрать. Как вас. — Он посмотрел на меня в зеркало. Но зеркала-то не было. Только голые кронштейны, торчащие, как сломанные пальцы.
— А зеркало куда? — спросил я, стараясь не дрожать.
— Снял, — буркнул он, снова трогаясь. Машина рванула с места, бросив нас вперёд. — Оно говорило. А мне хватило. Говорило правду. Слишком много правды. Однажды показало мне… меня. Только старого. Очень старого. Седого. С пустыми глазами. И улыбалось. Так же, как сейчас.