Ольга молчала. Она стояла в дальнем углу зала, в тени гигантского трансформатора, и смотрела на стену, будто видела сквозь нее, в другое измерение. Ее взгляд был устремлен в одну точку, неподвижный, гипнотический. Я подошел, ступая так тихо, как только мог, стараясь не нарушить гнетущую тишину. И похолодел. Не от страха — от ледяного озноба узнавания. Детский рисунок. Нацарапан прямо на краске, поверх слоя пыли. Неровными линиями, восковым мелком, который, казалось, вот-вот осыпется. Машина. Кольцевая дорога. Внутри кольца — маленький человечек с палкой в руке. В углу подпись: М.Г.Я медленно выдохнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног, комната начинает кружиться. — Черт… Это мой почерк. Я рисовал это… когда мне было семь. В детском саду. На занятии по ПДД. Как оно здесь? Как?!
Журнал учета лежал под толстым слоем пыли на полу у подножия пульта управления, как свидетель, которого давно никто не вызывал на допрос, но он все ждал своего часа. Желтые, хрупкие страницы, исписанные аккуратным, почти каллиграфическим почерком — все, как в архивах. Я начал листать. Даты. Имена. Номера объектов. Странные аббревиатуры: Н-0, С-7, З-13… Ольга резко остановила меня, ее пальцы впились в мою запястье, как стальные клещи. Она ткнула пальцем в строку, почти проткнув бумагу: Грошев В.А. — объект Н-0.— Это отец, — прошептал я, горло перехватило спазмом. — Валерий Грошев. Объект Ноль… — Посмотри внимательнее, — голос Ольги был как стальной канат, натянутый до предела. Холодный и жесткий. Я вчитался, вглядываясь в знакомые буквы подписи под строкой. И мир перевернулся. Под строкой стояла подпись: Грошев М.В.Это был не он. Это был я.
Журнал выпал из онемевших рук, глухо ударившись о бетонный пол, подняв облачко пыли. Я машинально, как во сне, нагнулся, поднял его и сунул в рюкзак, не в силах вымолвить ни слова. Голова гудела, мысли путались в тугой клубок. Ольга молчала, ее лицо окаменело, лишившись всякого выражения, став маской древней статуи. — Что это значит? — хрипло спросил я, глядя на свои дрожащие руки, будто видел их впервые. — Что ты здесь был, — тихо ответила она, и в ее голосе прозвучала бесконечная усталость. — Или будешь. Время здесь… течет по кругу. Или не течет вовсе. Оно запуталось. Как и мы.
На выходе, уже в коридоре, я обернулся, охваченный внезапным, животным страхом. В разбитом окне второго этажа мелькнуло лицо. Мое. Но старше. На десятилетия. Морщины, как глубокие трещины на стенах этого здания. Глаза — пустые, бездонные, как у отца во флешбэке. Оно смотрело прямо на меня. И улыбалось. Безрадостно, с ледяным знанием чего-то ужасного.
Я включил камеру на автомат, почти не целясь. Объектив зафокусировался на стене у самого входа, там, где было первое граффити. Надписи теперь светились изнутри. Цвет стал не алым, а
И в этот момент стены вокруг нас вздрогнули. Глубокий, низкий гул прошел по всему зданию, снизу доверху, словно пробудилось что-то огромное, древнее и голодное, спавшее под фундаментом веками. Пыль с потолка посыпалась серым, липким снегом, оседая на плечи и волосы. Ольга вцепилась в мою руку. Ее пальцы впивались в кожу, как когти хищной птицы. — Пора, — прошептала она. В ее глазах был не страх —
Мы бросились к выходу, не оглядываясь, сжигая последние силы. За спиной гул нарастал, превращаясь в оглушительный, многоголосый рев, в котором слышались и скрежет металла, и крики, и что-то нечеловеческое, булькающее. Словно Ноль, о котором мы прочли в журнале, наконец открыл свои невидимые глаза. И увидел нас. Двух глупцов, разбудивших древний кошмар.
Мы стояли на обочине, как два призрака из дешёвого романа: «Блогер и девушка из 1993-го ищут Ноль на трассе М-10». Моя «девятка» дымилась последними парами, радиатор вздулся, как труп на солнце. Смерть быстрая, без шансов на реанимацию. Ветер гнал пыль, смешанную с запахом горелого масла и осенней листвы.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки гноя и ржавчины. Тени не подчинялись свету: от столба они тянулись одновременно на восток и на запад, как разорванные нити судьбы. Ольга стояла неподвижно, как вырезанная из старой фотографии — пыль медленно оседала на её ветровке цвета мокрого асфальта, превращая её в музейный экспонат, который забыли убрать в хранилище. Она не дышала. Или дышала так незаметно, что казалась частью этого застывшего пейзажа.