— Его подельника. Который жмур, — хмыкнул тот.
— Он что — дебил? Нахера вернулся?
— Схрон тут у них был, — судя по голосу, улыбка Иваныча стала еще шире. — Бабки, оружие. Не зря его неделю тут высиживали.
Похититель моего сына сидел на стуле, привязанный к нему скотчем за руки и за ноги. Когда он поднял опущенную на грудь голову, я увидел, что лицо ему Иваныч уже неплохо отделал. Левый глаз заплыл, из рта шла кровь.
— Как зовут? — я остановился в дверном проеме и скрестил на груди руки.
— Погоняло у него Жгут, — сказал Иваныч. — Двадцать семь лет, три ходки за плечами. Разбои и грабежи.
Он протиснулся мимо меня в комнату и остановился в шаге от стула. Схватил ублюдка за взмокшие темные волосы и заставил посмотреть в мою сторону еще раз.
— Знаешь, кто это?
— Ясен хрен, — он еще умудрялся храбриться. Даже сплюнул себе под ноги вязкую кровь и скорчил дерзкую рожу, что вкупе с его разбитым лицом смотрелось смешно.
Я подошел и с размаху всадил ему кулаком по губам, которые он сложил в издевательскую ухмылку. В тот момент я уже забыл, что собирался оставить его в живых и выйти через него на заказчика. Ублюдка, который тронул моего сына, хотелось втоптать в землю, закопать живьем; выпустить ему кровь по капле.
— Еще раз оскалишься — все зубы тебе нахер выбью, — сказал я, остановившись ровно напротив него. — Запомни, мразь, ты еще дышишь, потому что мне нужна информация. Но я могу и передумать. Это понятно?
Он не отвечал. Решил поиграть в, мать его, героя. Кем он себя вообразил? Рэмбо, Рокки? Я ударил снова и снова, и снова. И мой кулак впечатывался в его лицо с противным, громким звуком, пока он не прохрипел, что ему все понятно. Костяшки неприятно покалывало. Я смахнул с них чужую кровь и отступил на шаг, осматривая проделанную работу.
— Давай-ка с начала, — я подтащил к нему стул из-за стола и опустился на него, сложив руки на спинке. — Знаешь, кто я?
— Ты Гром, — ответил Жгут уже гораздо более вежливым голосом.
Вот и славно. Обычно несколько ударов по роже отрезвляюще действовали на большинство таких с виду дерзких пацанчиков, как он.
— Ты хотел похитить моего сына.
Я только договорил, но уже почувствовал, что снова зверею. Я посмотрел на Иваныча: он стоял в шаге за спиной у Жгута и внимательно за нами наблюдал, держа одну руку на кобуре. Мельник, судя по звуку, топтался где-то в другой комнате. Он нашел магнитофон и поставил кассету с попсой на полную громкость.
— Смотри, у тебя два варианта: ты сдаешь заказчика и тогда сдохнешь быстро.
Жгут поднял на меня избитое лицо и моргнул, пытаясь сфокусироваться.
— Ты не сдаешь заказчика, и тогда подыхать будешь очень медленно.
Я говорил спокойным, будничным голосом. Тихие слова всегда пугали гораздо сильнее громких. Это я понял на своей собственной шкуре. Чтобы напугать кого-то, не нужно было ни орать с пеной у рта, ни трясти в припадке бешенства кулаками. Не нужно показательно включать утюг или щелкать зажигалкой перед лицом. Это срабатывало только на таких же дебилах, как и орущий. А вот если ты очень спокойно расскажешь человеку, что его ждет в будущем, и при этом будешь говорить так, как если бы ты обсуждал ничего не значащую новость — без эмоций, без чувств — то вот это испугает его до усрачки.
Жгут должен знать, что все равно сдохнет в конце. От него зависит только одна вещь: каким будет процесс.
— Ну? — я поторопил его, потому что не хотел задерживаться в этой малюсенькой, облезлой квартирке.
— Ничего я не знаю, отвечаю, Гром, — заканючил он.
Я поморщился и кивнул Иванычу. Заглушив звук выстрела диванной подушкой, он с каменным лицом прострелил Жгуту руку повыше локтя. Его крик утонул в музыке, а из соседней комнаты к нам заглянул Мельник. Я услышал его смешок позади себя и звук удалявшихся шагов.
— Мы можем долго в это играть, — сказал я также спокойно и тихо, без единой эмоции наблюдая за его мычанием и потоком слез и соплей.
Когда я работал, я работал. Чувства я отключал. Поэтому смотрел сейчас на Жгута не как на ублюдка, из-за которого Гордею сняться кошмары, а как на человека, от которого я хочу получить определенную информацию.
— Что творишь, с**а, — прохрипел Жгут между завываниями, и я вскинул брови.
— Тебе еще добавить?
— Нет, нет, — он помотал своей тупой башкой и с ужасом уставился на меня, — я скажу, что знаю.
— Вот и славно, — я улыбнулся ему почти ласково, словно мы были друзьями. — Начинай.
— Это все Красный, — забубнил он монотонно, то и дело всхлипывая, морщась и кося глаза на простреленную руку.
Наша песня хороша, начинай с начала. Как удобно скинуть все на уже мертвого подельника.