– Так вы что, никогда с ней не говорили?
– Ну, это как сказать. Я вроде неплохо добивался своего при помощи жестов. Её имя было – Уак-си-ни-ха-уа или Уак-ни-си-уа-ха – что-то вроде того.
– А что, если я назову её Девой Прерий?
– Диззи, это была вдова. С двумя взрослыми детьми. У неё не хватало нескольких зубов, и она была жилистая, как волчица.
– Вы совсем не хотите мне помочь, – вздохнул Дизраэли.
– Ладно, – Мэллори подёргал себя за бороду. – Она была хорошей швеёй, можете упомянуть об этом. Мы завоевали её… гм… расположение, дав ей иглы. Стальные иглы вместо заострённых кусков бизоньей кости. И, конечно же, стеклянные бусы. Они все без ума от стеклянных бус.
– Поначалу робкая Фиалка Прерий избегала белых людей, однако мало-помалу любовь к женскому рукоделию взяла в ней верх над застенчивостью, – пробормотал Дизраэли и начал быстро строчить.
Дизраэли сочинял невероятную романтическую историю, интриговал будущих читательниц скромными, благопристойными намёками; Мэллори слушал его и неуютно ёжился.
Насколько же это далеко от правды. Правду бумага не выдержит. Мэллори успел вроде бы выкинуть всю эту убогую историю из головы. Но, как оказалось, не совсем. Пока Дизраэли усердно карябал свою сентиментальную ахинею, правда накатила на Мэллори со всей жестокой отчётливостью.
Высокие конусообразные шатры замело снегом, и все шайены упились в стельку. Визжащий, улюлюкающий, подвывающий пандемониум – несчастным и в голову не шло, что спиртное для них яд, верная гибель. Они носились как угорелые, палили из винтовок в пустые американские небеса и падали с закатившимися глазами на промёрзшую землю, в объятия видений. Стоило им начать, свистопляска могла продолжаться часами.
Мэллори не хотелось идти к вдове. Он боролся с искушением много дней, но в какой-то момент осознал, что с этим делом надо кончать. Тогда он вылакал из бутылки дюйма два дешёвого бирмингемского самогона, который они привезли вместе с винтовками, и пошёл в палатку, где вдова сидела на одеялах и шкурах перед костерком из бизоньего навоза. Двое её детей поднялись и вышли наружу, в снег и ветер.
Мэллори показал ей новую иголку и начал объясняться, делая руками непристойные жесты. Вдова кивнула с преувеличенным старанием человека, для которого кивок – элемент чуждого языка, затем скользнула в своё гнездо из шкур, легла на спину, раздвинула ноги и вытянула вверх руки. Мэллори взобрался на неё, накрылся одеялом, вытащил из штанов набрякший, ноющий член и ввёл его по принадлежности. Он думал, что дело кончится быстро и, возможно, без особого стыда, но всё это было слишком непривычно. Совокупление тянулось так долго, что женщина начала поглядывать на него с каким-то робким раздражением, а потом осторожно подёргала его за бороду. Наконец тепло, блаженное трение, резкий звериный запах что-то в нём растопили, и он кончил долго и сильно, кончил в неё, хотя и не намеревался этого делать. Три других раза, когда он навещал вдову, он вовремя выходил, боясь наградить это несчастное существо ребёнком. Ему было жаль, что в первый раз так получилось. Но если она была к их отъезду беременна, скорее всего, ребёнок был не его, а кого-то другого из экспедиции.
В конце концов Дизраэли покончил с Фиалкой Прерий, и всё пошло вроде бы легче, однако теперь Мэллори пребывал в полном смятении. Цветистая проза литератора была тут, собственно, и ни при чём, дьявола разбудила яростная сила его собственных воспоминаний. Призрак вернулся за отмщением. Мэллори был переполнен похотью и терял над собой контроль. После Канады он ни разу не имел дела с женщиной, да к тому же та француженка в Торонто была не слишком уж чистой. Ему отчаянно хотелось женщину. Англичанку, какую-нибудь пейзанку с упругими белыми ногами и веснушками на пухлых плечах…
Мэллори вышел на Флит-стрит. На открытом воздухе его глаза сразу же начали слезиться. Прохожих было много, однако Фрейзера среди них не замечалось. На город опустилась мгла, невероятная даже по меркам этого невероятного лета. К полудню купол собора Святого Павла окутался саваном грязного тумана. Шпили и рекламные щиты Ладгейт-Хилла скрылись в грязно-серой вате маслянистого дыма. Флит-стрит превратилась в бурлящий, грохочущий хаос, надсадное пыхтение пароходов мешалось с криками, лошадиным ржанием и пистолетными щелчками кнутов. Женщины шли по тротуарам ссутулившись, прикрываясь грязными от сажи зонтиками, все прохожие прижимали к носу и глазам скомканные платки. Мужчины и мальчишки тащили саквояжи и баулы с резиновыми ручками, их весёленькие соломенные канотье уже покрылись пятнами сажи. По зависшей над улицей эстакаде железной дороги «Лондон, Четем и Дувр» пропыхтел переполненный прогулочный поезд, дым из его трубы завис в тяжёлом, недвижном воздухе, как грязно-чёрный транспарант.
