Каждый жуликоватый клакёр мечтает о «Модусе», сэр. Это – их философский камень, способ сотворить золото из ничего.
– Это что, правда? Такой сложный анализ, неужели он возможен?
– Не знаю, сэр, но, если возможен, леди Ада Байрон вполне могла его осуществить.
– Друг Бэббиджа, – задумчиво проговорил Мэллори. – Да, я могу в это поверить. Вполне могу.
– Так вот, – продолжал Фрейзер, – возможно, ей только так кажется. Я не математик, но я знаю, что до сих пор ни одна игорная система не работала. Как бы там ни было, наша леди снова вляпалась. – Фрейзер сокрушённо вздохнул. – Она гоняется за этим клакёрским фантомом уже много лет, а попутно якшается с шулерами, низкопробными клакёрами, ростовщиками, а то и с кем похуже. Её игорные долги достигли скандальных размеров!
Мэллори задумчиво сунул большие пальцы за ремень.
– Ну что ж! Если Ада действительно нашла «Модус», у неё больше не будет долгов!
– Простите, сэр, но я никак не ожидал от вас подобной наивности. – Фрейзер смотрел на учёного с искренним состраданием, как на сельского дурачка. – Появление настоящего «Модуса» подорвёт саму концепцию скачек! Все эти наши околоспортивные господа лишатся средств к существованию… Видели когда-нибудь, как ипподромная толпа бьёт проштрафившегося букмекера? Будь эта ваша Ада хоть самый великий синий чулок, здравого смысла у неё не больше, чем у курицы!
– Она – великий учёный, мистер Фрейзер! Истинный гений. Я читал работы леди Байрон, применяемая в них математика…
– Леди Ада Байрон, королева машин. – В голосе Фрейзера было больше усталости, чем презрения. – Сильная женщина! Совсем как её мать, да? Носит зелёные очки и пишет учёные книги… Она хочет опрокинуть вселенную и сыграть полушариями в кости. Женщины не умеют вовремя остановиться…
– Вы женаты, мистер Фрейзер? – улыбнулся Мэллори.
– Бог миловал, – пробурчал инспектор.
– Я тоже, пока. А леди Ада никогда не была замужем. Она обручилась с наукой.
– Каждая женщина нуждается в муже, чтобы тот держал её в узде. – В голосе Фрейзера звучала страстная убеждённость. – Так и только так промыслил Господь.
Мэллори нахмурился.
Заметив это, Фрейзер несколько изменил формулировку:
– Это эволюционная адаптация рода человеческого.
Мэллори медленно кивнул.
Инспектор Фрейзер явно не горел желанием встретиться с Бенджамином Дизраэли; он не слишком убедительно объяснил, что необходимо наблюдать за улицами на предмет шпионов, однако было вполне очевидно, что полицейский наслышан о хозяине дома и не доверяет его сдержанности. И с должным на то основанием.
Мэллори встречал в Лондоне немало деловых людей, но Диззи[100] Дизраэли был всем лондонцам лондонец. Мэллори не питал к Дизраэли особого уважения, однако находил его занятным собеседником. Дизраэли знал – или делал вид, что знает, – все закулисные интриги в Палате общин, все свары среди издателей и учёных, все званые вечера и литературные четверги у леди Такой-То и леди Как-Бишь-Её-Там. Его умение казаться всеведущим граничило с чудом.
Мэллори случайно узнал, что Дизраэли, вполне добропорядочного агностика, забаллотировали на выборах в три или четыре клуба, возможно – из-за его еврейского происхождения. Впрочем, образ жизни и манеры этого человека оставляли стойкое впечатление, что всякий лондонец, с ним не знакомый, либо имбецил, либо безнадёжно отстал от жизни. От Диззи исходили какие-то эманации, какая-то мистическая аура, и даже Мэллори при всём его скептицизме не мог этого не ощущать.
Одетая в домашний чепец и передник служанка сообщила гостю, что хозяин уже встали и завтракают. «Господи, – вздохнул Мэллори, глядя на Дизраэли, с энтузиазмом поглощающего тушенную в джине макрель, – эта рыба воняет почище лондонской подземки». Утренний туалет литератора состоял из шлёпанцев, турецкого халата и бархатной фески с кисточкой.
– Доброе утро, Мэллори. Точнее говоря – кошмарное утро. Жуткое.
– Жутковатое.
Дизраэли отправил в рот остатки макрели, допил чашку чёрного, как дёготь, кофе и принялся набивать первую за день трубку.
– По правде говоря, вас-то мне и не хватало. Вы ведь немного клакёр, понимаете в технике?
– А в чём дело?
– Новомодная хреновина. Купил её в ту среду. Продавец клялся и божился, что она облегчит мне жизнь.
Кабинет Дизраэли был сплошь завален ёршиками для чистки трубок, скандальными журналами и недоеденными сандвичами. На полу громоздились вороха тонкой деревянной стружки и пробковых амортизационных вкладышей.
«Хреновина» оказалась печатной машиной «Кольт и Максвелл»; журналисту удалось вытащить её из упаковочного ящика и установить на изогнутые чугунные ножки. Перед машиной на освобождённом от хлама пятачке невообразимо грязного дубового пола стояло патентованное канцелярское кресло.
– С виду всё в порядке, – пожал плечами Мэллори. – А что там не работает?
– Ну, я могу качать педаль и с ручками тоже справляюсь, – объяснил Дизраэли. – Во всяком случае, стрелка по буквам ходит. Но всё равно эта штука ничего не печатает.
