Я подхватил Трейта и выдернул свою сотню из его левой руки, прикосновение которой я почувствовал, затем проверил его задний карман и получил еще тридцать «за хлопоты».
— Пока, Рыжеволосенький ты мой, — сказал я. — Я никогда и не был слишком привязан к тебе.
Я оставил его на месте и ушел «черным ходом» через боковые ворота.
Этой зимой в городе было холодно. Я направился к порту, надеясь начать кутеж пораньше. По цене 1.79 за бутылку, имея 130 долларов, можно было взять много мускателя. Я попытался вычислить сколько, дошел до 15 галлонов и случайно увидел свое отражение в витрине, мимо которой проходил.
По крайней мере, я догадался, что это был я. Узнал я себя с трудом. Мои глаза уставились на меня из темного стекла, как парочка заключенных, проводящих жизнь в одиночках. Мое лицо выглядело больным, изношенным, изборожденным морщинами. Седая щетина была с четверть дюйма, голова покрыта седыми нечесанными лохмами. Мое адамово яблоко ходило ходуном, когда я сглатывал. Я высунул язык, он тоже выглядел неважно.
— Ты в плохой форме, старина, — сказал я незнакомцу в витрине. — Наверное, пятнадцать галлонов самогона не то, что тебе необходимо.
Я стоял и смотрел на свое отражение, уставившееся в свою очередь на меня, и ждал, когда внутренний голос, запищит и напомнит о том, как согревает сердце выпивка, как замечательно она проскальзывает по языку и добирается до желудка, прожигая свой путь вниз, успокаивает боль в костях и делает гибкими суставы, приносит комфорт телу и легкость мыслям.
Но он не напомнил. А если и напоминал, то я не услышал его. Я чувствовал, как бьется сердце глухими больными ударами, работая чересчур напряженно для того, чтобы я мог продолжить путь.
Я слушал хрипы и хрюканье в легких, пытающихся втянуть достаточно воздуха, ощущал толчки, когда колени шатались из стороны в сторону, подобно струнам контрабаса, болезненную истощенность ослабших мышц, обвисшую стареющую кожу, тошнотворную тяжесть органов, о которых давно никто не заботился.
— Что случилось со мной? — спросил я старика в витрине. Он не ответил, лишь облизнул губы серым языком.
— Ты выглядишь таким же испуганным, каким я себя чувствую, папаша, — сказал я. — Между прочим, знаю ли я, как тебя зовут?
Носатый называл меня Бардел.
— Да, Бардел. Я… был актером. — Я попробовал примерить эту мысль на себя. Она подходила, как бывший в употреблении гроб.
— Они вытащили меня из канавы, — сказал я сам себе. — Эти чистенькие мальчики, Ван Ваук и другие. Им нужна была морская свинка. Я записался добровольцем.
— Так заявили они. А до этого — что?
— Я что-то не могу вспомнить. Должно быть из-за мускателя, старина. Он испортил твои мозги. Мои мозги. Наши мозги.
— Итак, что мы намерены сделать со всем этим?
Я подумал о выпивке и почувствовал приступ тошноты.
— Никакой выпивки в дальнейшем, — сказал я. — Окончательно никакой выпивки. Может быть, посетить доктора. Но не такого, как Иридани. Возможно, улучшить питание. Больше спать. Когда последний раз ты спал в постели, старина?
Этого я тоже не смог вспомнить. Теперь я был хорошим и испуганным. Незнание, кто ты и откуда, вызывает чувство глубокого одиночества. Я оглядел улицу. Если я когда-нибудь и видел ее до этого, то не помнил. Но я знал, не знаю откуда, что в порт нужно идти этой дорогой, а к кварталу каркасных домов с табличками в окнах «Сдаются комнаты — на день, на неделю, на год»— той дорогой.
— Вот то, что мне нужно, — сказал я. Мой голос был таким же скрипучим и старым, как выброшенный изношенный башмак. — Чистая постель, и сон ночь напролет. Завтра ты почувствуешь себя лучше. И тогда ты вспомнишь.
— Обязательно. Все будет отлично — маньяна.
— Благодарю, приятель; ты оказал большую помощь.
Я помахал старику в витрине, и он помахал в ответ, я повернулся и пошел, но не в сторону порта.
Пожилой женщине не понравился мой внешний вид, за что я ее не виню, но ей понравилась десятидолларовая банкнота. Она пропыхтела два этажа и до конца коридора, распахнула голую дверь убогой маленькой комнаты с высоким потолком и черным полом и показала потертый ковер, латунную узкую кровать, шифоньер и умывальник. Это была комната того типа, которые бывают холодильником зимой и парной летом. Ржавые пружины жалобно заскрипели, когда я сел на протертое до ниток вышитое покрывало. Я сказал:
— Комнату снимаю.
— Ванная в конце коридора, — сказала моя новая квартирная хозяйка. — Вы обязаны помыться, перед тем как ложиться в кровать.
За доллар сверх платы она снабдила меня бело-желтым полотенцем и банной простыней с бледным пятном посередине, щеткой жесткой, как скребница, и куском почти нового мыла кораллового цвета, которое пахло формальдегидом. Аромат одиннадцати долларов наличными, возможно, ударил ей в голову, потому что она пошла и стала греметь трубами, наливая коричневую воду в таз. Она даже пожелала мне спокойной ночи и протянула старую безопасную бритву перед тем, как уйти.
