Я помок некоторое время, что было приятно, несмотря на ржавую заплату как раз в том месте, где покоились мои glutei maximi. Затем я поскреб свои бакенбарды и перешел к свисающим на шею лохмам, чтобы навести хоть какой-нибудь порядок.
— Хорошая работа, старина, — сказал я лицу в зеркале. — Ты уже выглядишь как хорошенький труп.
Вернувшись в комнату, я скользнул между простынями, которые на ощупь были похожи на накрахмаленную мешковину и пахли хлоркой, свернулся клубком вокруг пары сломанных пружин, которые торчали сквозь хлопчатобумажный набивочный материал, и отплыл в то место, где годы, болезни и человеческая бренность не существуют, где небеса розовые круглый день, где мягкие голоса наших любимых рассказывают нам, какие мы замечательные, сейчас и всегда, аминь.
Утром я почувствовал себя лучше, но не совсем хорошо. Когда я стал одеваться, в нос мне ударил козлиный запах, исходящий от одежды. И как раз в этот момент раздались тяжелые шаги в холле, я высунул голову и доверил моей хозяйке еще одну десятидолларовую бумажку с поручением купить мне нижнее белье и носки. То, что она принесла, не было новым, но было чистым, кроме того я получил девять долларов сдачи.
Я отклонил ее предложение позавтракать (семьдесят пять центов) и купил яблоко во фруктовом киоске. По соседству было множество магазинов готового платья, специализирующихся на продаже не подходящих под пару полосатых костюмов и рубашек с заштопанными рукавами; все это одинаково пыльное, как будто их владельцы умерли и были в них похоронены. Я выбрал розоватокоричневый двубортный пиджак и черно-зеленые свободные штаны, которые были толстыми и прочными, хотя и не сверхмодными, пару рубашек, в прошлом белых, пару сморщенных ботинок, сделанных для чьего-то дедушки, и щегольский красно-зеленый галстук, вероятно, принадлежавший батальону шведских моряков. Не все назвали бы получившийся ансамбль проявлением хорошего вкуса, но он был теплым и чистым, и запах нафталина был лучше козлиного. После этого я предоставил благоприятную возможность счастливчику парикмахеру поработать над моими лохмами. Он возвратил им длину раннего Джонни Вайсмюллера и сказал:
— Невероятно. Я видел черные волосы с седыми корнями, но никогда наоборот.
— Это все моя диета, — сказал я. — Я только что перешел на дистиллированный морковный сок и яйца уток-девственниц, сваренных в чистой ключевой воде.
Он сделал пометки на обратной стороне конверта, дополнительно бесплатно побрил меня, удалив островки щетины, которые я пропустил предыдущим вечером, а затем предложил мне испытать судьбу в том, что он назвал лотереей.
— Осмелюсь предложить, — сказал он доверительно. — Это самая популярная игра в городе.
Он показал мне фиолетовый билет в качестве доказательства. Если замысловатая надпись была показателем, то я попал во что-то серьезное. Я заплатил доллар и спрятал его. Когда я уходил, он смотрел на меня из-за кассового аппарата, улыбаясь безгубой усмешкой и поблескивая глазками так, что это напоминало мне о чем-то, но я не мог уловить о чем.
После этого я посидел в парке, подышал свежим воздухом и понаблюдал за проходящими людьми. Никто из них не смотрел на меня. Я купил все к обеду в бакалейной лавке, позаботившись о салате, моркови и других полноценных продуктах. Я поел в своей комнате, без аппетита.
Так прошли две недели, к концу которых, не беря в рот спиртного, я набрал пять фунтов, простился с болью в желудке и остался на мели. Последний день я провел в поисках работы, но оказалось, что для просителей неопределенного возраста и неопределенных способностей избытка рабочих мест не наблюдалось. Моя хозяйка не испытывала горячего желания предоставить мне кредит. Мы расстались с выражениями взаимного сожаления, я пошел в парк и просидел в нем немного дольше, чем обычно, в сущности, все обеденное время.
Когда солнце зашло, стало холодно. Но все еще горели огни в публичной библиотеке напротив через дорогу. Библиотекарь бросила на меня острый взгляд, но ничего не сказала. Я нашел тихий уголок и устроился, чтобы впитать в себя как можно больше тепла, до того, как закроется библиотека. Есть что-то успокаивающее в тихих книгохранилищах, в тяжелых старых дубовых стульях и запахе пыльной бумаги и переплетов, даже в шорохах и мягких шагах.
Шаги остановились, мягко скрипнул отодвигаемый стул. Зашуршала одежда. Я не открывал глаз и старался выглядеть старым джентльменом, который пришел полистать переплетенные тома «Харпер» и совсем случайно задремал на середине 1931 года; но я слышал мягкое дыхание и чувствовал на себе чей-то взгляд.
Я открыл глаза, она сидела за столом напротив, была она молодой и печальной, несколько бедно одетой, и она сказала:
— С вами все в порядке?
— Не исчезайте, леди, — сказал я. — Не превращайтесь в дым и не исчезайте. И даже просто не вставайте, и не уходите. Просто посидите здесь и позвольте моему пульсу замедлиться до 90 ударов в минуту.
Она слегка покраснела и нахмурилась.
