– Ладно, друзья, думаю, я вам больше не нужен. – И потихоньку удалился.
Супруги Бакстер продолжали неотрывно глядеть на свою землю. Наконец Аделия воскликнула:
– Ой, Стив, Стив! И это все наше! Ты выиграл ее для нас. Сам!
Бакстер закусил губу. Потом очень тихо проговорил:
– Нет, милая, не только сам. Мне помогли.
– Кто, Стив? Кто помог?
– Когда-нибудь я все тебе расскажу, – ответил Стив Бакстер. – А теперь давай-ка зайдем в наш дом.
Взявшись за руки, они направились к хижине. За их спинами садилось солнце, утопая в густом смоге Лос-Анджелеса.
И трудно вообразить себе более счастливое окончание истории, произошедшей во второй половине двадцать первого века.
Позади него лежали серые Азоры и Геркулесовы столпы; только небо над головой, и только говно – под ногами.
– Гребаное говно! Гребаное говно! – проорал Парети тускнеющему вечернему свету. Проклятия обламывались об окурок сигары, теряя обычную ярость, потому что смена заканчивалась и Парети очень устал. Впервые он выругался так три года назад, когда записался в сборщики на говенных полях. Когда впервые увидел склизкий серый мутировавший планктон, испещряющий этот район Атлантики. Как проказа на прохладном синем теле моря.
– Гребаное говно, – пробормотал он. Это стало ритуалом. Так у него в ялике появлялась компания. Он плыл в одиночестве: Джо Парети и его умирающий голос. И призрачно-белесое говно.
Уголком глаза он заметил отблеск света через темные очки с прорезью, движущееся серое пятно. Он ловко развернул ялик. Говно опять выпирало. Над поверхностью океана поднялось бледно-серое щупальце, точно слоновий хобот. Подгребая к нему, Парети бессознательно прикидывал расстояние: пять футов, правая рука напряжена, поднята сеть – странная паутинка на шесте, больше всего похожая на сачок для ловли бабочек, какими пользуются индейцы-пацкуаро – и вот короткой, как удар бейсболиста, подсечкой Парети подхватил шевелящийся ком.
Говно дергалось и извивалось, билось в сети, беззубо обсасывало алюминиевую рукоять. Занося кусок на борт и вываливая в карантинку, Парети оценил его вес фунтов в пять. Тяжелый для такого маленького кусочка.
Подхватывая падающее говно, карантинка растянулась, сжатый воздух с чмоканьем захлопнул крышку за щупальцем. Потом над крышкой замкнулась диафрагма.
Говно задело его перчатку, но Парети решил, что дезинфицироваться немедленно – много чести. Он рассеянно смахнул со лба выбеленные солнцем редеющие волосы и вновь развернул ялик.
Он был в двух милях от «Техас-Тауэра».
В Атлантическом океане.
В пятидесяти милях от мыса Гаттерас.
На Алмазной банке.
На тридцать пятом градусе северной широты и семьдесят пятом градусе западной долготы.
В сердце говенных полей.
Вымотан. Конец смены.
Парети принялся выгребать обратно.
Море было глянцевым, мертвая зыбь катилась к «Техас-Тауэру». Ветра не было, и солнце сверкало жестоким алмазным блеском, как всегда со времени Третьей мировой, ярче, чем когда-либо прежде. Почти идеальная погода для сборщика – пятьсот тридцать долларов за смену.
По левую руку завиднелась нежная серая пленка говна, почти невидимая на фоне волн. Парети сменил курс и подобрал все десять квадратных футов. Говно не сопротивлялось – слишком тонкое.
Парети продолжил путь к «Техас-Тауэру», собирая по дороге говно. Одинаковые обличья оно принимало редко. Самый большой кусок, какой попался Парети, прикинулся кипарисовым пнем. («Тупое говно, – подумал он, – какие кипарисы в открытом море?») Самый маленький – тюлененком. Трупно-серым и безглазым. Парети подбирал обрывки быстро и без колебаний: он обладал жутковатой способностью распознавать говно в любом обличье, а его техника сбора была несравненно более утонченной и удобной, чем методы, используемые сборщиками, обученными Компанией. Парети был танцором с природным чувством ритма, художником-самоучкой, прирожденным следопытом. Эта способность и отправила его на говенные поля, а не на фабрику или в потогонные конторы для интеллектуалов, после того как он закончил мультиверситет с отличием. Все, что он знал и чему научился, – к чему оно в забитом, переполненном, кишащем людьми мире двадцати семи миллиардов человек, отпихивающих друг друга локтями в поисках наименее унизительной работы? Образование мог получить любой, специальность – не всякий, золотую медаль – далеко не каждый, и только горстка подобных Джо Парети проскальзывала через мультиверситет, прихватив по дороге звание магистра, степень доктора, золотую медаль и красный диплом. И
Собирая говно с такой скоростью, Парети зарабатывал больше, чем инженер-проектировщик.
Но после двенадцатичасовой смены в морозно-блестящем море усталость притупляла даже это удовольствие. Парети хотелось только рухнуть на койку в своей каюте. И спать. И спать. Он швырнул в море сырой окурок.
