А Ричи задумался. Он вспомнил, что не успел расспросить Грилича насчет Ницше и Камю. Похоже, это весьма интересные люди. А еще Джейкоб, официант-переводчик-литагент. Ричи понял, что сам, без Грилича, он никогда не заглянет вновь в «Ратштейн». Придется внушить себе, что идея заручиться помощью официанта нелепа – ну как этот старый и немощный румын будет выводить начинающего писателя на американский книжный рынок? И с Соломоном вряд ли доведется встретиться снова. А если и доведется, о чем говорить? Хотелось бы расспросить о житье-бытье, но вряд ли Соломон захочет рассказать человеку, которого считает виновным в смерти своего друга, о старых добрых деньках в Аддис-Абебе и о том, как чернокожие становятся евреями.
Конечно, Гриличу некого винить, кроме себя. На смертную тропу он вступил по собственной воле. Но достойно ли для друга толкать беднягу дальше по этой тропе, коль скоро самоубийство не задалось? И даже не для друга, а просто для порядочного человека? Ведь Грилич, возможно, принял роковое решение, находясь в крайне скверном расположении духа…
Ричи вспомнил о своей маленькой семье, которую он, в сущности, потерял. Мать умерла, отец в Аризоне несколько лет назад переселился в дорогой дом престарелых, сестра учится библиотечному делу в Вассарском колледже; Ричи с ней не видится и не переписывается.
Новая же семья, с появлением Грилича мгновенно образовавшаяся вокруг Ричи, – это странный и волнующий опыт. Избавиться от Грилича значит лишиться и ее.
Внезапно пришла мысль прекратить процедуру, отменить казнь. В его голове хватит места для двоих!
Раввин закончил подпись и взглянул на Ричи, приподняв бровь.
– Ню? – спросил он.
И сделал жест. Свеча вспыхнула и погасла.
Ричи сел в постели. Боже, ну и сон! Он дотронулся до лица – до уже привычного лица Мозеса Грилича.
– Грилич, вы здесь? – спросил Ричи.
Ответа не последовало.
– Грилич? Выходите! Хватит дуться. Давайте поговорим.
Опять никакого отклика.
– Эй, Грилич, – не на шутку встревожился Ричи. – Где вы? Все еще здесь? Ответьте!
– Ой-вей, где же еще мне быть? – прозвучал в голове знакомый голос.
– Господи, ну и напугали же вы меня! А знаете, что мне приснилось? Что нас разводит раввин.
– Разве мы муж и жена, чтобы нас разводить?
– Нет, но мы же так близки! Соквартиранты, соголовники. В каком-то смысле даже ближе, чем муж и жена.
– Эка тебя понесло.
– Грилич, я серьезно! Хочу, чтобы вы остались. Чтобы позвонили Соломону и Эстер и договорились собраться нынче вечером в «Ратштейне».
– Это еще зачем? А, хочешь поговорить с тем румыном, с литагентом. Ричи, где твой здравый смысл?
– Если пойму, что он жулик, ни о чем просить не стану. Но что, если он честный
– Знаешь, у меня нашлось бы для тебя несколько сюжетов.
– Охотно послушаю.
– Это завтра, – сказал Грилич. – А сейчас как насчет еще поспать?
Ричи буркнул: «Ладно». И снова Грилич уснул почти мгновенно. А Ричи лежал и следил за игрой отсветов на потолке. Наконец задремал. Последней мыслью было, что завтра наступит и для него, и для Грилича.
Роберту Шекли предложили написать рассказ для антологии, посвященной Порталу, то есть «проходу в чужие загадочные земли, альтернативные измерения, прошлое и будущее и вообще то – не знаю что». Короче говоря, куда душа пожелает. Внешность и внутренность Портала, как и все, что лежит за ним, Шекли вправе придумать сам. Едва ли можно найти более приятную задачу для писателя-фантаста.
А Шекли был фантастом не сказать что уж совсем безвестным. На протяжении полувека, утоляя зуд творчества, он изобретал миры, как типичные для жанра, так и совершенно уникальные. Его плодовитый разум пулеметными очередями выбрасывал планеты высших наслаждений вперемежку с планетами горчайших страданий. Не брезговал он и промежуточными мирами бесчисленных возможностей, – мирами, где скука смертная порой ходит рука об руку с волнующим ожиданием.
Когда Шекли только начинал свою карьеру, ему здорово помогало в работе заднее центральное образотворческое шишковидное тело. Эта штуковина появляется у некоторых людей сразу по окончании пубертатного периода; обычно она расположена чуть ниже и правее мозжечковой миндалины. Тому, кто обладает ею, ничего не стоит штамповать воображаемые миры. Но за последние годы этот орган атрофировался и усох, и Шекли остался без важного подспорья.
