Дома Грилич принял душ, затем нашел хозяйскую пижаму и облачился в нее. Не спросив у Ричи согласия, улегся в постель, выключил лампу на прикроватном столике, сунул руку под подушку и уснул.
У Ричи же сна не было ни в одном глазу, его изводила тревога. По потолку бегали отсветы фар машин, проезжавших далеко внизу по улице. Он решил примириться с тем, что ночь будет бессонной. Все смотрел на игру света и теней, на этот изменчивый гипнотизирующий рисунок. Как же унизительно не иметь собственного тела! Будь иначе, он бы сейчас встал, соорудил сэндвич, посмотрел телевизор или поиграл на компьютере. А так даже спиртного себе не налить. Если ситуация не разрешится вскоре, придется всерьез поговорить с Гриличем… чего очень бы не хотелось… Как проводить ночи в чужом теле, деля внутричерепное пространство с едва знакомым человеком? В таких обстоятельствах любого бессонница замучает.
Размышляя подобным образом, он и не заметил, как уснул.
И ему приснился сон. Как он идет по длинному темному коридору. Впереди закрытая дверь, из щели между нею и полом сочится свет.
Дверь распахивается. Ричи входит.
Он в тесной сумрачной комнате. Потолок скошен – должно быть, это чердачное помещение. Прямо впереди простой деревянный стол, на нем горит свеча в оловянном подсвечнике. В стене позади стола высокое окно, на нем ни ставней, ни штор; сквозь стекло Ричи видит мглу городской ночи – она чернее, чем мгла в комнате.
С порога он различает двух мужчин. Оба сидят за столом. Тот, что у торца, одет в темное и бесформенное, на голове ермолка. Он стар; худое лицо покрыто щетиной. Очки в проволочной оправе подняты на лоб. В правой руке он держит перьевую ручку, а на столе расстелен пергамент.
Второй мужчина тоже немолод, но он дороден и выглядит поздоровее. На нем темный костюм, черная бобровая шапка и в черной же роговой оправе очки. Нечто вроде шали лежит на плечах. Седая борода достает до середины груди.
Завидев в дверном проеме Ричи, он говорит:
– Входи, входи. Пора уже это сделать. Ты принес
– Рабби, она у меня, – говорит тощий и поворачивается к Ричи. – Я писец. Обычай велит челобитчику приходить с собственными письменными принадлежностями. Но кто его блюдет в нынешние времена? Может, ты предоставишь мне перо, чернила и пергамент, чтобы я мог составить документ?
– Ага… конечно… да-да, – бормочет Ричи, крайне слабо представляя себе, что происходит.
– Вы ведь не еврей, не так ли, мистер Каслман? – спрашивает раввин.
– Да, не еврей, – подтверждает Ричи.
Ничто не меняется в лице раввина, но Ричи чувствует: это не похвально, что он не еврей. Он удерживается от извинения.
– Приступим же к церемонии. – Раввин прочищает горло кашлем. – Как мне стало известно, вы желаете отделиться от Мозеса Грилича, вашего партнера по разуму. Если это так, прошу подтвердить.
– Совершенно верно, – говорит Ричи. – Я желаю отделиться от Мозеса Грилича.
Раввин листает записную книжку, затем велит Ричи повторять за ним:
– Тело Мозеса Грилича, выставленное им на продажу, приобретено мною в полную собственность. Была проведена медицинская процедура, но необремененное разумом тело я не получил. Когда я в него вселился, оказалось, что Грилич все еще там. Несмотря на данное нарушение договора, я позволил бывшему владельцу остаться в теле вплоть до момента, когда он устранит означенное нарушение. Теперь ему пора выселиться.
Договорив, Ричи услышал шорох пера по пергаменту.
– В силу этого обстоятельства, – продолжал раввин, – я, рабби Шмуэль Шаковский, уполномоченный гражданским правом этого штата и моей паствой, обращаюсь к вам, Мозес Грилич, с требованием ответить, здесь ли вы.
– Я здесь, рабби, – сказал Грилич. – Но вы же знаете, что я неверующий. Даже в Бога не верю.
– Вы не перед Господом ответственны, а перед традицией.
– С этим, рабби, я не спорю. Я здесь, разве нет?
– По моему слову вы оставите тело, кое в силу вашего добровольного решения и юридического действия вам более не принадлежит.
– Я находился в помраченном состоянии, когда подписывал договор, – объяснил Грилич. – Жизнь – это сплошное разочарование. Но и эта полужизнь уж точно не рай.
– Сейчас я подпишу этот документ своим именем. Как только будет выведена последняя буква, вы, Мозес Грилич, покинете ваше бывшее тело и отправитесь туда, куда вам надлежит отправиться.
Писец подал раввину ручку и придвинул к нему пергамент. Раввин принялся очень медленно выводить свою фамилию.
