Джозеф Л. Манкевич [51] принадлежит как раз к числу тех, кто верит. Это один из самых талантливых людей, с которыми мне приходилось работать. Он обладает присущим всем лучшим постановщикам даром выражать свой замысел на пленке. К этому надо добавить еще его опыт и огромную эрудицию, безошибочную проницательность в понимании образа и ум, мгновенно постигающий суть дела. Он наделен любознательностью Рида, культурой Эсквита, неутомимой жизнеспособностью Джина Келли [52], с которым я вместе работал в Париже над картиной «Счастливый путь», доставившей мне подлинное счастье. Манкевич обладает также завидным, чисто американским качеством — умением показывать жизнь такой, какой бы ему хотелось ее видеть, Когда это ему не удается, даже его колоссальное терпение лопается. Как сценарист он почти не имеет себе равных, как продюсер он обладает мощностью локомотива, а как режиссер всегда добивается того, чего хочет. Иногда он выполняет все три функции одновременно, как это было в «Тихом американце». Хорошо, что он не претендует быть к тому же и актером.
Манкевич не только не актер, но и не может им быть, поскольку человек, обладающий такой непоколебимой уверенностью и твердыми убеждениями, меньше всего способен к податливости. Актер же, не наделенный этим свойством, — не актер.
Манкевич никогда никого не похвалит, разве что косвенно или полунамеком. Если актер после окончания съемки спросит его, все ли в порядке, он ответит: «Если бы что-нибудь было не так, я не отдал бы монтировать пленку». Мне это все очень нравилось, и у меня сложилось высокое представление о требовательности Манкевича; но наряду с этим я подметил, что он редко старается извлечь из актера больше его предполагаемых на первый взгляд возможностей. Зная, как неуверенно чувствуют себя многие актеры, я удивляюсь, что Манкевич не понимает того, что даже простое похлопывание по плечу могло бы дать совершенно неожиданные для него результаты. Впрочем, может быть, он достигает этого иным, более эффективным способом, когда ожидаемую похвалу актер получает через третьи руки.
Можно с полной уверенностью сказать, что отсутствие определенной оценки действует на актера столь же удручающе, как и преувеличенные и притворные похвалы, особенно когда актер чувствует, что постановщику вообще не до него.
Главная беда, однако, заключается в том, что у нас нет в достаточном количестве плодотворных идей, которые рождались бы день за днем в течение всего года и служили бы сюжетной основой фильмов, идущих на тысячах киноэкранов, не говоря уже о прожорливом чреве телевизоров. Режиссеры и актеры вынуждены мириться со сценариями, сюжеты которых не могут зажечь их воображение. К тому же многие идеи кажутся вначале вообще неподатливыми. Можно насчитать десятки фильмов, которые выдвинулись из ряда ординарных картин лишь благодаря талантливости постановщика или актеров. Вот на столе передо мной лежит сценарий; ничего не стоит составить и второй такой же. И здесь приходится считаться с известным процентом неудач и платить за уроки.
***
Такие люди, как Флаерти [53], со строго ограниченным и ярко выраженным призванием, редки. Еще реже универсальные гении типа Чаплина. Писатель, режиссер, актер работают не только из-за заработка, но главным образом потому, что свое благополучие и счастье они видят в возможности проявить в большей или меньшей степени свое творческое дарование. И всюду они наталкиваются на непреложный, печальный закон, с которым должны считаться даже самые крупные таланты; этот закон гласит: лучшее — враг хорошего. Недавний пример тому — «Изгнанник островов» — картина, разочаровавшая многих, но относительно которой рецензенты со всей честностью заявляли, что, будь она работой неизвестного постановщика, она получила бы самое радушное признание. Вкус зрителей и оценка в значительной степени определяются средой и обстоятельствами. Так, мы совсем иначе отнесемся к фильмам, которые нам покажут на каком-нлбудь фестивале, чем если бы мы посмотрели их в нашем местном кинотеатре. Часто мы даже не представляем себе, какие чисто случайные обстоятельства могут воздействовать на нас, пока мы сидим в зрительном зале. Мы бываем как будто разочарованы, когда нам нравится что-то вопреки высказываниям критики. А иной раз мы испытываем злорадное удовлетворение, когда не соглашаемся с общим признанием. Отчасти наша критическая позиция может быть подсказана и самолюбием: мы гордимся тем. что наша оценка совпадает с мнением знатоков. Но иногда мы становимся слишком навязчивыми в своих суждениях, не считаясь с зыбкостью критерия: «подучилось» или «не получилось». Для одних — «получилось». для других — нет. Если, с вашей точки зрения, картина «получилась», ее недостатки блекнут; если она «не получилась», они выступают со всей резкостью.