Эта надпись породила некий разговор в городе и вскоре была сурово подвергнута критике капиталистом – весьма энергичным, – который обеспечивал своей ипотечной ссудой Китайскую Астру; эта критика также была неприятна человеку, на которого на городском собрании поначалу сместился комплимент, произнесённый в адрес покойного Каллистефуса, и которая, по сути, пятнала свечного мастера до такой степени, что критикуемый отказывался думать, что сам свечной мастер составил её, и затеял с Прямодушным Стариком спор об авторстве, утверждая, что внутренние признаки свидетельствуют, будто не он, а старый ворон сочинил такую жалобу на судьбу, а потому ради всего этого камень и поставили. Во всём, конечно, Прямодушный Старик не был временно уполномочен Благоразумным Стариком, что однажды оказался идущим на кладбище в пальто и в ботинках, хотя было солнечное утро, – решившим, что вследствие тяжёлых рос сырость могла скрываться в земле, – долго стоящим перед камнем, с силой опершимся на свою палку, надевшим очки, обстоятельно и пословно объясняющим эпитафию; и впоследствии, повстречав Прямодушного Старика на улице, громко постучав своей палкой, сказал: «Дружище Прямодушный, эта эпитафия весьма хороша. Тем не менее одно короткое предложение желательно». На что Прямодушный ответил, что уже слишком поздно, высеченные слова расположены точно и обычно эти надписи делают так, чтобы ничто не могло быть вписано между строк. «Тогда, – сказал Благоразумный Старик, – я помещу его в форме постскриптума». Поэтому с одобрения Прямодушного Старика появились следующие слова, высеченные в левом углу камня и довольно низко:
– С каким сердцем, – вскричал Фрэнк, всё ещё оставаясь в своей роли, – рассказали вы мне эту историю? История, которую я не могу одобрить: если бы я принял её мораль, то растерял бы всю веру до конца своих дней и по этой же причине остатки своего мужества. Поскольку, будь у оптимиста Китайской Астры живая вера и если бы он был бесстрашным человеком, поддерживаемым свыше, упорно работающим и иногда надеющимся на лучшее, то разве не сложилось бы всё хорошо? Если ваша цель, Чарли, рассказав эту историю, причинить мне боль, и острую, то у вас это получилось; но если она должна была разрушить мою последнюю веру, то я хвалю Бога за то, что у вас ничего не вышло.
– Веру? – вскричал Чарли, который, со своей стороны, казалось, проникся всем сердцем духом этой истории. – Какая вера разрешит этот вопрос? Мораль этой истории, которую я предложил вам, такова: безумно для обеих сторон помогать друг другу. Разве не ссуда Орхиса Китайской Астре стала первым шагом к их отчуждению? И разве не она в результате породила враждебность Орхиса? Я говорю вам, Фрэнк, что настоящую дружбу, как и другие ценности, не нужно опрометчиво примешивать. И что может быть большим раздражением в отношениях между друзьями, если не ссуда? Постоянная помеха. И поскольку вы так помогаете, то, как помощник, разве не оказываетесь кредитором? И кредитор и друг – могут ли они вообще быть одним целым? Нет, это недопустимо в любом случае; с этих пор, из соображений милосердия, для того, чтобы соответствовать этому требованию, самое лучшее для друга-кредитора – это прекратить быть кредитором вообще. Но не стоит полагаться на это милосердие даже в самом прекрасном человеке, для самого прекрасного человека самое плохое – это подвергнуться всем смертельным непредвиденным опасностям. Он может путешествовать, он может жениться, он может присоединиться к протестантам или аналогичной деструктивной школе или секте, не говоря о других вещах, к которым более или менее склонен его характер. И кто-то ещё должен отвечать за его миропонимание, от которого так много зависит?
– Но Чарли, дорогой Чарли…
