– Но вряд ли я должен так поступать, сэр.
– Теперь, пожалуй, – не будьте так нетерпеливы с вашим помазком, парикмахер, – предположите, что честный человек встречает вас ночью в некоем тёмном углу корабля, где его лицо пока остаётся невидимым, прося, чтобы вы доверились ему и побрили, – как тогда?
– Не доверял бы ему, сэр.
– Но разве честному человеку нельзя доверять?
– Почему, почему? Да, сэр.
– Вот! Теперь-то вы видите?
– Видите что? – спросил смущённый парикмахер, скорее, раздосадовано.
– Да ведь вы сами себе противоречите, хозяин, не так ли?
– Нет, – с упорством.
– Дорогой мой, – серьёзно и после тревожной паузы, – у врагов нашего народа есть высказывание, что неискренность является самым повсеместным и неисправимым недостатком человека, – серьёзное препятствие на пути к реальному положительному изменению, индивидуальному или общемировому. Не вы ли теперь, парикмахер, вашим упорством в этой ситуации даёте оценку такой клевете?
– Ух ты, ух ты! – вскричал парикмахер, теряя терпение, а вместе с ним и уважение. – Упорством? – Затем, постучав помазком о борта чашки: – Вы будете бриться или нет?
– Хозяин, я буду бриться, и с удовольствием, но, прошу, не повышайте в дальнейшем ваш голос. Поскольку если вы сейчас идёте по жизни, скрипя зубами, то вы всё время испытываете дискомфорт.
– Я потребляю столько же комфорта в этом мире, сколько вы или любой другой человек, – вскричал парикмахер, которого сладость жизни другого человека, казалось, скорее раздражала, чем успокаивала.
– Прежде чем негодовать на какое-либо несчастье, я особенно часто наблюдал за определёнными типами людей, – сказал другой задумчиво и наполовину про себя, – и, будучи равнодушным к этому злому обвинению, высказанному повторно не ради пользы и не ради некой изысканности, я отметил одинаковые особенности у разных типов людей. Умоляю, мастер, – невинно подняв глаза, – кто-то думает, что вы существо изначальное?
– Весь этот разговор, – вскричал парикмахер, всё ещё взволнованный, – как я уже говорил, не по моей части. Через несколько минут я закрою эту лавку. Вы будете бриться?
– Брейте, мастер. Что препятствует? – поднимая своё лицо, как цветок.
Бритьё началось и продолжилось в тишине, пока не появилась необходимость подготовиться к небольшому повторному намыливанию, которое вело к завершению процедуры, где со стороны парикмахера не дозволено было ошибиться.
– Хозяин, – со своего рода осторожной добротой, предвидя его действия, – хозяин, теперь проявите немного терпения в отношении ко мне; поверьте мне, я не хочу никого обижать. Я обдумал этот гипотетический случай с отвлечённым человеком, и я не могу избавиться от впечатления, что ваши ответные реплики на мои вопросы одновременно с тем, как вы относитесь к большей части множества других людей, противоречивы, – то есть вы верите, и затем снова у вас веры нет. Теперь я спросил бы, считаете ли вы правильным считать разумным человека, одной ногой стоящего на позициях веры, а другой – на позициях неверия? Разве вы не думаете, сэр, о том, что вы должны выбрать что-то одно? Не думаете ли вы, что последовательность требует, чтобы вы или сказали: «Я верю всем людям» – и сняли ваше уведомление, или сказали иначе: «Я подозреваю всех людей» – и оставили всё как есть.
Это беспристрастное, если не почтительное, предложение не смогло не произвести впечатления на парикмахера и в какой-то степени смирило его. Аналогично его острота заставила его задуматься; вместо того чтобы подойти к медному сосуду за большим количеством воды, какова была его цель, он остановился на полпути и после паузы, с чашкой в руке, сказал:
– Сэр, я надеюсь, что вы не будете ко мне несправедливы. Я не говорю и не могу сказать, и не сказал бы, что я подозреваю всех людей, но я говорю, что незнакомцам нельзя доверять, и, таким образом, – подчёркивая знаком, – доверия нет.
– Но посмотрите теперь, я прошу, хозяин, – возразил другой с осуждением, не предполагая слишком сильно изменить настрой парикмахера, – посмотрите теперь: сказать то, что незнакомцам нельзя доверять, не подразумевается ли как высказывание, что нельзя доверять человечеству? Разве в человеческой массе все обязательно чужие друг для друга? Ну-ка, друг мой, – с обаянием, – вы же не Тимон, чтобы считать человеческую массу ненадёжной. Снимите своё уведомление, оно человеконенавистническое, этот же самый знак Тимон начертал древесным углём на лбу черепа, закреплённого в его пещере. Снимите его, хозяин, снимите его сегодня же вечером. Верьте людям. Просто попробуйте поставить эксперимент по доверию к людям во время этой небольшой поездки. Ну да, я – филантроп и застрахую вас от потери центов.
Парикмахер сухо покачал головой и ответил:
– Сэр, вы должны извинить меня. У меня семья.
