– Так, значит, вы – филантроп, сэр, – добавил парикмахер с просветлевшим взглядом. – Так, значит, всем помогаете. Очень странные люди эти филантропы. Вы – второй, сэр, которого я видел. Филантропы очень странные люди, воистину. Ах, сэр, – снова задумчиво размешивая в чашке пену для бритья, – я, к сожалению, опасаюсь, что вы, филантропы, лучше знаете, что такое добро, чем то, каковы бывают люди. – Затем оглядел его, как будто тот был неким странным существом, сидящим за прутьями клетки. – Значит, вы – филантроп, сэр.
– Я – филантроп и люблю человечество. И больше, чем вы, цирюльник, ему верю.
Здесь парикмахер, случайно вспомнив о своём деле, держа наполненную пеной чашку, обнаружил, что во время своего последнего визита к водяному сосуду, стоящему на лампе, он не заменил воду. Он исправил ошибку и, ожидая, пока сосуд нагреется снова, стал совсем общительным, как будто нагревающаяся вода предназначалась для пунша из виски, и заговорил почти так же галантно, как симпатичные парикмахеры в романах.
– Сэр, – сказал он, обхватывая трон, стоящий возле трона своего клиента (там стояли на возвышении три трона подряд, символизирующие трёх королей Кёльна, которые были святыми заступниками парикмахеров), – сэр, вы говорите, что верите людям. Ну, я предположу, что я мог бы разделить часть ваших убеждений, но не ради того ремесла, которым занимаюсь и которое негласно и слишком сильно сдерживает меня.
– Я думаю, что понимаю, – с печальным взглядом, – и почти такую же мысль я слышал от людей, занятых делами, отличными от ваших, – от адвоката, от конгрессмена, от редактора, не говоря уже о других со странной меланхоличной суетой, требующей во время их занятий постоянного предоставления самых верных доводов ради убеждения, что человек никогда не бывает лучше того, каким он должен быть. Все эти свидетельства, если они заслуживают доверия и взаимно подтверждаются, ослабили бы некоторую тревогу в уме хорошего человека. Но нет, нет, это – ошибка, абсолютная ошибка.
– Правда, сэр, весьма верно, – согласился парикмахер.
– Рад это слышать, – проясняясь.
– Не столь быстро, сэр, – сказал парикмахер. – Я соглашаюсь с вами в той мысли, что и адвокат, и конгрессмен, и редактор не совсем далеки, поскольку каждому из них требуются специфические средства для рассмотрения вопроса, потому что, как видите, сэр, правда состоит в том, что каждое ремесло или занятие, которое контактирует с фактами, сэр, – это ремесло или занятие, по сути, является путём к этим фактам.
– …Как… это точно?
– Да ведь, сэр, по моему мнению, – и в течение прошлых двадцати лет у меня в свободное время крутился некий вопрос в моём уме, а именно: о чём человек узнаёт, то не остаётся в его неведении. Полагаю, что это высказывание не опрометчиво; не так ли, сэр?
– Сэр, вы говорите как оракул – туманно, хозяин, туманно.
– Ну, сэр, – с некоторым самодовольством, – парикмахер всегда кажется оракулом, но что касается тумана, то я его не напускаю.
– Но умоляю, теперь, с вашей точки зрения, как именно это таинственное знание принесёт пользу в вашем деле? Я представляю, что, действительно, как вы прежде и намекали, ваше занятие налагает на вас необходимость функционального хватания человечества за нос, – в этом отношении оно весьма неприятно; тем не менее хорошее воображение должно показать такое побуждение, как непотребное тщеславие. Но что я хочу узнать от вас, мастер: как простая обработка поверхностей людских голов принуждает вас не доверять внутреннему содержанию их сердец?
– Если не сказать больше, сэр, то можно ли, всегда имея дело с макассаровым маслом, краской для волос, косметикой, ложными усами, париками и тупеями, всё ещё полагать, что люди окажутся полнее, чем они надеются быть? Что вы думаете, сэр, о мыслях вдумчивого парикмахера, когда позади аккуратной занавеси он сбривает тонкую мёртвую щетину с головы и затем отбрасывает её в мир, окружённый золотисто-каштановым сиянием? Представить дрожащую атмосферу позади занавеса, робкое нетерпеливое ожидание того, что там можно обнаружить любопытного знакомого с весёлой самоуверенностью и сомнительной гордыней, с которыми этот же самый человек выйдет затем, весело паясничая, на улицу, в то время как некий честный малый с копной волос кротко уступит ему путь! Ах, сэр, они могут говорить о храбрости правду, но моё ремесло учит меня, что правда иногда бывает робкая. Ложь, ложь, сэр, напористая ложь – это лев!
