– Могли бы также спросить меня, что сенсационного в водобоязни. Не знаю, никогда не сталкивался. Но я часто задавался вопросом, на что это может походить. Я спрашиваю себя: может ли мизантроп обладать тёплыми чувствами, быть непринуждённым? Быть общительным с самим собой? Может ли мизантроп курить сигару и размышлять? Что питает его в одиночестве? Есть ли у мизантропа такая вещь, как аппетит? Персик освежает его? Какими глазами смотрит он на шипящее шампанское? Действительно ли лето приятно ему? Сколько может он проспать в долгие зимы? Каковы его мечты? Что чувствует он и что происходит с ним, когда он внезапно пробуждается в одиночестве поздно ночью, при раскатах грома?
– Как и вы, – сказал незнакомец, – я не могу понять мизантропа. В той дали, куда зашёл мой опыт, или человечество достойно лучшей любви, или я просто был удачлив. Никогда я не обижался на судьбу, впрочем, если только в наименьшей степени. Обман, злословие, высокомерие, презрение, жестокость и весь этот выводок я знаю не по отчёту. Холодный взгляд, брошенный из-за левого плеча бывшего друга, неблагодарность бенефициария, предательство доверенного лица – такие вещи бывают, но я должен верить на слово. Разве мост, который так хорошо меня выдерживал, не стоит похвалы?
– Это будет неблагодарностью в отношении к достойному мосту. Человек – благородное существо, и в век сатириков мне будет приятно найти того, кто верит в него и смело поддерживает.
– Да, я всегда найду хорошее слово для человека и, более того, всегда готов на благодеяние для него.
– Вы – тот человек, в котором бьётся моё собственное сердце, – ответил космополит с искренностью, которая ничуть не потерялась за его спокойствием. – Действительно, – добавил он, – наши чувства настолько сходны, что как будто описаны в книге, в которой их немногие, но самые проницательные критики смогли бы разглядеть.
– Если мы настолько сходимся в мыслях, – сказал незнакомец, – то почему бы нам не пожать друг другу руки?
– Моя рука всегда служит достоинству, – откровенно протягивая её ему как достойной персоне.
– И теперь, – сказал незнакомец, сердечно удерживая его руку, – вы знаете наши манеры здесь на Западе. Они могут быть немного простоваты, но человечны. Короче говоря, мы недавно подружились и должны вместе выпить. Что вы на это скажете?
– Спасибо, но, пожалуй, вы должны извинить меня.
– Почему?
При намёке на старых друзей самообладание незнакомца немного упало, как сила у ревнивого влюблённого при получении известия от его бывшей возлюбленной. Но, собравшись, он сказал:
– Несомненно, они отнеслись к вам как к человеку сильному; но вино – конечно, оно ведь нежное вещество, это вино; пойдёмте, пригубим немного сладкого вина за одним из этих местных маленьких столиков. Пойдёмте, пойдёмте.
Затем он попытался с перекатами, как через рупор в море, запеть голосом, в котором было бы больше дружеского содержания, если бы там было меньше скрытого писка:
Космополит со страстно алчущим взглядом стоял, весьма соблазнённый и колеблющийся; затем, резко подступив к нему, с расстроенным видом сказал:
– Если песни русалки двигают марионетками, тогда слава, золото и женщины могут испробовать свою лесть на мне. Но добрый друг, напевающий хорошую песню, добивается того, что каждый мой выступ так же, как и весь мой корпус, поддаётся его притяжению с молчаливым согласием, подобно судну, приплывающему мимо магнитной скалы. Довольно: когда у каждого сердца есть своё стремление, то тщетно пытаться быть нерешительным.
Вино – портвейн – было заказано, и оба уселись за небольшой столик, затем последовала естественная пауза в предвкушении наслаждения; взгляд незнакомца обратился к ближайшему бару и краснощёкому человеку в белом фартуке, беспечно чистящему бутылку и заманчиво готовящему поднос и стаканы; затем, с внезапным импульсом повернув голову к своему компаньону, он сказал:
– Мы – друзья с первого взгляда, не так ли?
– Истинно так, – прозвучал довольно спокойный ответ. – Относительно дружбы с первого взгляда можно сказать то же самое, что и о любви с первого взгляда: это – единственная истина, единственное благородство. Она подразумевает веру. Кто бы тогда пошёл, как иностранное судно ночью во вражескую гавань, не заслышав о своём пути в любви или дружбе?
– Правда. Смело, впереди ветра. Приятно, что мы всегда соглашаемся. Между прочим, хоть и неформально, друзья должны знать друг друга по именам. Умоляю, назовитесь.
– Фрэнсис Гудмен9. Но те, кто меня любит, называют меня Фрэнком. А ваше?
– Чарльз Арнольд Нобл. Но вы называйте меня Чарли.
– Хорошо, Чарли; ничто так не сохраняет в зрелом возрасте, как братская юношеская дружба. Она говорит юношеской сердечности, переросшей в зрелую.
– Мои чувства снова молоды. Ах!
