– С точки зрения морали, забавного цинизма, мы говорим о вытянутом из какой-то вакханалии приятеле, у которого были свои причины для того, чтобы всё ещё продолжать пить поддельное вино, хотя он и знает, что это такое, – тут, как я говорю, у нас есть пример того, что является, конечно, грешной мыслью, но появившейся смеха ради. Я теперь предложу вам мысль одного из грешников, изначально недобрую. Вы должны сравнить их обе и ответить, нейтрализовано ли в одном случае жало юмором и не удаляет ли жало юмор в другом. Я когда-то слышал остроту, простую остроту, умную, безбожную парижскую остроту, сказанную относительно движения трезвости, что ни один человек ради своей личной выгоды не присоединится к нему раньше, чем скупцы и мошенники; потому что, как она утверждает, одни экономят деньги, а другие делают деньги, и как судовладельцы ограничивают духовный рацион, не давая его эквивалента, так и игроки и все типы хитрых обманщиков предпочитают холодную воду, которая полезней для сохранения трезвого ума ради дела.
– Злая мысль, действительно! – прочувственно вскричал незнакомец.
– Да, – опершись на стол своим локтем и радушно жестикулируя своим указательным пальцем, – да, и, как я сказал, вы не замечаете в ней жало?
– Действительно, замечаю. Большая клеветническая мысль, Фрэнк!
– Ничего смешного в ней нет?
– Совсем нет!
– Пусть так, Чарли, – разглядывая его влажными глазами, – давайте-ка выпьем. У меня создаётся впечатление, что вы пьёте с трудом.
– О, о, воистину, воистину, я не уступаю в этом. Я заявляю, что более легко пьющего, чем старина Чарли, вы нигде не найдёте, – с лихорадочным рвением хватая свой стакан, но только ради забавы. – Между прочим, Фрэнк, – сказал он, возможно, для того, чтобы отвлечь внимание от себя, – между прочим, я видел кое-что хорошее на днях, мощную вещь, панегирик прессе. Он мне так понравился, что я выучил его наизусть за два прочтения. Это своего рода поэзия, но форма имеет некоторое отношение к белому стиху, в котором можно создать рифму. Разновидность вольного скандирования с рефренами к нему. Я перескажу его?
– Любую похвалу прессе я буду рад услышать, – возразил космополит. – Более того, – продолжил он серьёзно, – недавно я стал наблюдать в некоторых случаях точки зрения, осуждающие прессу.
– Осуждающие прессу?
– Несмотря на это, некоторые чёрные души утверждают, что это такое же доказательство, как великое изобретение бренди или коньяка, которые, при их открытиях, как полагали врачи, стали, учитывая их французские названия, панацеей – понятием, которое при проверке, как определили, было не полностью подтверждено.
– Вы удивляете меня, Фрэнк. Действительно ли существуют те, кто так порицает прессу? Скажите мне больше. Каковы их доводы?
– Доводов у них нет ни одного, но утверждают, что их много среди других мнений, подтверждающих это порицание, в то время как под династическим деспотизмом прессы для людей мало, но в импровизации, при росте популярности она слишком склонна стать их Джеком Кейдом. В чистом виде эти прокисшие мудрецы рассматривают прессу как тот же револьвер Кольта, не ручаясь за то, в чьих возможных руках он может оказаться; слова, что некое изобретение весьма на руку, очень сродни тем же ссылкам на тот же пистолет; развитие, наряду с увеличением револьверного барабана, не посвящено цели. Термин «свобода печати» они рассматривают наравне… со свободой револьвера Кольта… Следовательно, ради правды и права они стоят на том, чтобы потворствовать надеждам на основе этого же скудоумия, вместо того чтобы, как в случае Кошута и Маззини, потворствовать надеждам друг друга. Вы думаете, что душераздирающих взглядов достаточно, но их опровергает каждый истинный реформатор. Не так ли?
– Без сомнения. Но продолжайте, продолжайте. Мне нравится вас слушать, – льстиво наполняя его стакан.
