– Да, если такой человек есть, то ему я не доверяю. Это – басня, но басня, которую я когда-то слышал от человека менее одарённого, как и гротескная занудная мораль, ещё более экстравагантная, чем сама басня. Он сказал, что это иллюстрация, как в притче, где человек с непослушным добродушием всё же может иметь дружеские отношения с людьми, хотя в то же время он верит, что большая часть людей – предатели и описанное общество столь сладкая вещь, что даже фальшивое лучше, чем никакого вообще. И когда Ларошфуко убеждают, что таким путём в нём рано или поздно будет подорвана стабильность, то он отвечает: «И вы думаете, что я не знаю этого? Но стабильность без общения я считаю пустой, и общение, даже ложное, имеет свою цену, которую я готов заплатить».
– Самая исключительная теория, – сказал незнакомец с небольшим беспокойством, рассматривая своего компаньона с некоторым любопытством, – воистину, Фрэнк, она, по большей части, мысль клеветническая, – воскликнул он с внезапной горячностью, со взглядом, почти состоящим из невольного личного расстройства.
– В этом смысле она заслуживает всего, о чём вы говорите, и даже больше, – возразил другой с обычной мягкостью, – но ради некой шутки благотворительность могла бы, возможно, пропустить что-то дурное. Юмор фактически столь благословенная штука, что если даже в наименее добродетельном продукте человеческого ума можно найти хотя бы девять хороших шуток, то некоторые философы будут весьма склонны подтвердить, что эти девять хороших шуток должны будут искупить все злые мысли, пусть их количество так же велико, как население Содома. В любом случае у этого самого юмора есть что-то невыражаемое словами из-за блага, содержащегося в нём, это такое средство от всех болезней и очарования, что почти все люди принимают и наслаждаются им, в нём они ещё могут согласиться в малом и при его помощи бесспорно создать в мире добрую дружбу, а потому неудивительно, что почти верна пословица, что если человек весел, способен хорошо и громко смеяться, то окажется, что он хорош и в других делах и едва ли может быть бессердечным проходимцем.
– Ха-ха-ха! – рассмеялся другой, указывая на фигуру бледного нищего – мальчика на палубе ниже, чей жалкий вид привлекал внимание смехотворной парой чудовищных ботинок, от которых отказался, очевидно, некий каменщик, – высохших, наполовину съеденных известью и со свёрнутыми мысками, как у фагота. – Посмотрите – ха-ха-ха!
– Я вижу, – сказал другой, тихо оценивая этот приступ смеха, но с гротескным выражением, не оставаясь слепым к этой подходящей сцене. – Я вижу; и путь, по которому двигаетесь вы, Чарли, очень кстати приводит к точке, указывающей на пословицу, о которой я говорил. Действительно, вам не суждено было увидеть большего эффекта. Для того, кто слышал этот смех, разве он не естественен, как аргумент, звучащий как сердце, как здоровые лёгкие? Правда, говорят, что человек может улыбаться, улыбаться и улыбаться – и быть злодеем, но не сказано, что человек может смеяться, и смеяться, и смеяться – и быть таким. Это так, Чарли?
– Ха-ха-ха!.. Нет-нет, нет-нет.
– Почему, Чарли, ваш смех иллюстрирует мои замечания почти точно так же, как искусственный вулкан у химика сопровождает его лекции? Но даже если опыт не породил пословицу, что хороший весельчак не может быть плохим человеком, я всё же чувствую, что втайне верю ей, так как она живёт среди людей, и поскольку я не оригинален среди них, то, следовательно, она может быть верной, поскольку голос человеческий – это голос правды. Разве вы так не думаете?
– Конечно, думаю. Если Правда не говорит устами людей, то никогда не говорит вообще; поэтому я слышу, что говорит каждый.
– Истинное высказывание. Но мы отклоняемся. Популярное мнение о юморе, который считают показателем сердечности, оказалось любопытно подтверждено Аристотелем – как я полагаю, в его «Политике» (работа, которая, кстати, хоть и может быть изучаема в целом, но которую всё же из-за содержания её некоторых разделов не стоит без предосторожности давать в руки молодёжи), которая отмечает, что наименее привлекательные люди в истории, кажется, имели к юмору не только отвращение, но и ненависть; и это в некоторых случаях наряду с необычно устойчивым вкусом к практике его подавления. Я помню, что это происходит от Фалариса, капризного тирана Сицилии, который когда-то вызвал несчастного малого и обезглавил его на плахе ни по какой-либо причине вообще, а из-за наличия смеха.
– Забавный Фаларис!
– Жестокий Фаларис!
Как после фейерверков возникает тишина, так и они оба взглядами упёрлись в стол, как будто взаимно поражённые отличием в восклицаниях и размышляющие об их значениях, если таковые имелись. Так, по крайней мере, это казалось; но для каждой стороны рассказанное, возможно, виделось по-разному. Для этого, бегло взглянув, космополит сказал:
