Здесь рассказчик сделал паузу. Затем после своего долгого и надоевшего сидения он поднялся на ноги и поправил своё беспорядочное жабо, одновременно приведя себя в порядок, встряхнув ногами в смятых панталонах, и заключил:
– Итак, я сделал это, рассказав вам не свою историю, как мне думается, или мои мысли без каких-либо чужих мыслей. И теперь из-за появления вашего друга в енотовой шляпе я не сомневаюсь, что если бы судья был здесь, то объявил бы столь колоритного полковника Мердока человеком, кто чересчур сильно разжёг свою страсть, и – впустую.
– Благотворительность, благотворительность! – воскликнул космополит. – Никакое здравое суждение не остаётся без благотворительности. Когда человек судит человека, благотворительность – наименьшая щедрость от нашего милосердия, чем простая скидка на неощутимое отклонение от человеческого заблуждения. Бог запрещает моему эксцентричному другу то, на что вы намекаете. Вы не знаете его или знаете, но недостаточно хорошо. Его внешность обманула вас, сначала она почти обманула даже меня. Но мне представился шанс, когда вследствие негодования против некоторых заблуждений он предстал, немного приоткрывшись, я воспользовался этой удачной возможностью, как говорится, чтобы осмотреть его сердце, и нашёл его привлекательной устрицей в запертой раковине. Его внешность всего лишь не соответствует ему. Стыдящийся своего собственного совершенства, он смотрит на человечество, как странные старые дяди в романах на своих племянников, постоянно ворча на них и всё же любя их яблоками своих глаз.
– Ну, я не так много слов сказал о нём. Возможно, он не тот, за кого я его принял. Да, насколько мне известно, вы, возможно, будете правы.
– Рад слышать это. Благотворительность, как поэзия, должна развиваться хотя бы только ради того, чтобы быть столь же изящной. И теперь, поскольку вы отказались от своего понятия, я должен быть счастлив потому, что вы, если можно так выразиться, также отказались от своей истории. Эта история скорее поражает меня большим количеством скептицизма, нежели удивляет. Для меня некоторые её части не видны целиком. Если он был человеком ненавидящим, то как мог Джон Мердок быть также и человеком любящим? Любой из его компании невероятен, как Геркулес, или, иначе говоря, верно то, что всё, что было добавлено о его сердечности, – всего лишь гарнир. Короче говоря, если когда-нибудь был такой человек, как Мердок, он, при моём образе мыслей, был или мизантропом, или никем; и его мизантропия более остра оттого, что сосредоточилась на одной человеческой расе. Хотя, как и самоубийство, ненависть человека, казалось бы, более относится к римской и греческой страстям – то есть языческим; и всё же ни летописи Рима, ни летописи Греции не смогли произвести человеческую ненависть, подобную той, что была у полковника Мердока, каковой судья и вы описали её. Что касается этой ненависти к индейцам в целом, то я только могу сказать относительно неё то же, что доктор Джонсон сказал относительно предполагаемого Лиссабонского землетрясения: «Сэр, я не верю этому».
– Не поверили этому? Почему нет? Столкнулись с неким предубеждением?
– У доктора Джонсона не было предубеждения, но, как определённо иной человек, – с бесхитростной улыбкой, – он был чувствительным, и это причинило ему боль.
– Доктор Джонсон был добрым христианином, не так ли?
– Да, был.
– Предположим, что он был кем-то ещё.
– Тогда появляется некоторый скептицизм, как в отношении упомянутого землетрясения.
– А если предположим, что он тоже был мизантропом?
– Тогда существует некоторый скептицизм относительно грабежей и убийств, которые, как предполагают, свершались под покровом дыма и пепла. Язычники в своё время скорее верили таким отчётам и даже хуже. Они сильно верили в это, хотя религия одновременно, вопреки общему понятию, подразумевает в определённых случаях наличие духа терпимости ради того, чтобы согласиться с неверием, которое иногда по умолчанию требует презирать доверчивость.
– Пожалуй, вы смешиваете мизантропию и неверие.
– Я не смешиваю их, они – координаты. Мизантропия и неверие произрастают из одного и того же корня, они с ним – близнецы. Они возникают из того же самого корня, о котором я говорю; и сторонник материализма, и атеист не видят или не будут видеть во вселенной основополагающий принцип любви; так и мизантроп: не тот ли он, кто не видит или не хочет видеть в человеке основополагающий принцип доброты? Разве вы не видите? В любом случае беда состоит в нехватке веры.
– Что же сенсационного в мизантропии?
