- Даже не знаю, как сказать... ну, уж разве что с ратийной прямотой... Пьет он, Михал Кузьмич! Безобразно пьет! Вчера прибыл - перегаром разит. Сегодня и того пуще. Просто ни в какие ворота. Сами понимаете - мероприятие, общественность города, салют, караул... а он на трибуне едва на ногах, папа-мама молвить не может. Ночевал в гостиничке, так утром уборщицу от него едва отбила... уж не знаю даже, неловко вам сказать... Прибежала, плачет, лица нет, платье порвано... Мероприятие, так он настоял за голову цеплять... и все развалилось... Я ему говорю: как же за голову?.. А он: за голову, и все тут!.. Да еще Клопенкой грозит!
- Что? - грозно прогудел Клейменов, ни черта не поняв, но выхватив все же из ее сбивчивой речи несколько ключевых слов. - Клопенкой?! Уборщицу?! За старое?! Ну-ка быстро мне его на провод! Сейчас я мозги-то ему прочищу!
- Да он небось отнекиваться станет, - предположила Александра Васильевна. - Знаете как? - начнет с больной головы на здоровую. Мол, я не я, лошадь не моя... я, мол, не за голову!.. это она за голову!.. вы его разве не знаете?
- Вот я ему повалю! - пригрозил Клейменов. - Будет ему лошадь! Гони его сюда!.. А сама собирайся, Твердунина, собирайся! Минут через пятнадцать секретарша тебе телефонограмму по Ч-тринадцать передаст.
Александра Васильевна ахнула и выронила трубку.
- Что? Не слышу! - дребезжал в мембране голос. - Твердунина! Ты чего? Але! Але, Твердунина!
- Михаил Кузьмич! - залепетала она, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Перед глазами все плыло, голос дрожал и срывался. - Может быть, не надо по Ч-тринадцать? Я ведь по Ч-тринадцать уже однажды... зачем? Может быть, простым переводом? Ну пожалуйста!..
Клейменов хмыкнул.
- Вот уж не ждал от тебя, голубушка, - укоризненно протянул он. - Что это еще такое - не надо?! Это как понимать? Замараться боишься? Соратникам не доверяешь? Ты это брось! Дисциплина есть дисциплина. Давай-ка без этих! Стыдно!.. Ладно, считай, ты не говорила, я не слышал... Собирайся, Твердунина, собирайся!
Маскав, пятница. Чай из душицы
Загремело вдалеке железо, бесстрашный дервиш сказал: "Наполним чашу!.." - и Найденов погрузился в огромное гулкое пространство.
Габуния, напряженно скособочившись на лавке, приоткрыв рот и вытаращив черные глаза, смотрел в дальний конец коридора, где тускло сияло пятно электрического света. Курчавые волосы на его висках медленно шевелились. Казалось, кто-то невидимый чуткими пальцами перебирал их один за другим легко касался, заставляя дрогнуть и приподняться, затем отпускал - и волосок возвращался на прежнее место, но уже не черным, как прежде, не смоляным, а кипельно белым - как будто его на мгновение погрузили в серебряную амальгаму.
Найденов безвольно следил за этим завораживающим процессом, испытывая не страх, а только терпкую горечь.
Сплющенное время не позволяло думать связно, от пункта к пункту. Волосы на висках Габунии все шевелились и белели... железо звенело... голос дервиша легким эхом еще пульсировал между голыми стенами камеры... Странное, гипнотическое чувство умиротворения... скорее бы... и уже тогда свет... чистота... одиночество...
А как же Настя?
Он вспомнил о Насте - и тут же время треснуло, с натугой потекло... седой как лунь Габуния привстал... дервиш поднял голову... в конце коридора что-то грохотало.
Она даже не знает, что с ним! И не узнает никогда!
Найденов выругался.
В дверь подвала колотили какими-то железками.
- Зачем, а? - проговорил Габуния заплетающимся языком.
Снова грохот... гул... потом тяжелое аханье... голоса... крики...
В конце коридора показались люди... но это были не охранники.
- Во-о-от! - орал кто-то, размахивая дубиной. - Братва! Выходи-и-и-и!
Толпа рассыпалась в боковые отвилки. Возле их камеры уже топтались несколько человек - все гогочущие, радостные.
- Слышь, мужики! - счастливо повторял плотный коротышка в куцей болоньевой куртке. - Не ждали? Паритесь? Кемарите помаленьку? Сейчас, погоди! Ну-ка!..
Сунул обрезок стальной трубы между прутьями и приналег, зверски корчась от натуги. Другой, недобро косясь, - жилистый, худой, с верблюжьей челюстью - уже что было сил лупил по коробке замка - и то и дело оранжевыми букетцами порскали в разные стороны искры.
- Ничего-о-о-о, - кряхтел коротышка. - Сейча-а-а-ас...
Третий посуетился было возле, да, не найдя толком применения своим силам, с досадой матюкнулся и кинулся в боковой ход - там тоже что-то гремело, голосило, звенело и гулко раскатывалось...
Никто из узников еще и не пошевелился.
- Э-э-э-э, - заблеял наконец Габуния, поднимая дрожащую руку. Э-э-э-э-э... господа... друзья... э-э-э-э-э... позвольте...
- Да ты не тужься, - посоветовал коротышка. - Сейчас выпустим. Разве мы не понимаем?
- Велика милость Аллаха, - повторял дервиш подрагивающим голосом. Велика милость Аллаха...
Худой замахнулся и, по-мясницки хекнув, снова обрушил тяжелую трубу.
Замок скособочился.
- Ну вот, - удовлетворенно заметил коротышка.
Найденов пнул дверь, и она раскрылась.
