- Памятник пришел в негодность. Жители нашего города... и работники пуговичной фабрики... и передвижной мехколонны... выдвинули инициативу о сооружении мавзолея. Как видите, он построен в рекордно короткие сроки. Это случилось в дни, когда весь наш край собирает силы, чтобы помочь революционному Маскаву... когда каждый думает только о том, чтобы отдать всю энергию... когда каждый готов отдать и саму жизнь - лишь бы гумунизм вышел, наконец, за пределы края!.. Но даже в эти дни мы не бросили нашего родного Виталина!.. у нас нашлось время подумать и о нем! Я горжусь вами, товарищи!.. И теперь слово... предоставляется первому секретарю обкома... Александра Васильевна нечеловеческим усилием подавила всхлип. - Кандыбе Степану Ефремовичу!
Опять зааплодировали - на этот раз дружно и долго.
Кандыба тоже поднял руки и удовлетворенно похлопал, не переставая при этом чмокать и подсасывать. По сравнению с тем, каким он явился утром, "первый" стал еще больше: устрашающей горой возвышался на трибуне. Пережидая овацию, неспешно поворачивался мощным носорожьим корпусом то вправо, то влево, и было непонятно, хочет он оглядеть толпу или, наоборот, предоставить толпе возможность как следует рассмотреть себя. Пламенный блик бежал по груди, покрытой сияющей чешуей орденов и медалей. Когда аплодисменты стали стихать, Степан Ефремович рывком подался вперед, схватившись за перильца, которые в его лапищах казались не толще школьной линейки, и бросил рокочущим басом:
- Товарищи!
Выждал, не прекращая чмокать и вращаться.
- Мы, гумунисты края, собрались. Сегодня, чтобы сказать со всей. Определенностью "нет" тенденциям. Хаоса и развала!
Он говорил уверенно, тяжело, подчеркивая слова паузами, отстоящими друг от друга не более чем на четверть вдоха, и оттого фразы наливались каменной тяжестью и рушились с трибуны гранитными глыбами. Речь его была сконцентрирована до крепости царской водки, сгущена до состояния густой патоки - потому что ни одного лишнего слова, способного замутить смысл, Кандыба не произносил.
- Есть и наша в том, что дорогой всем великому Виталину. Пришел в полную негодность. Да, товарищи! Скажу со всей старого гумуниста. Недосмотрели.
На секунду понурился, но затем распрямил плечи и стал еще выше ростом.
- Потому что и в наших тесных. Встречаются случайные. Которым не в рати. А на свалке истории. Именно на них лежит, что сегодня. Мы стоим здесь, сдерживая. Скорби и негодования. Не стану называть, потому что. Знаем, где собака порылась. И если что, за спиной держать не будем. Какой толк, если я скажу. Что за случившееся, а точнее - за содеянное. Лежит на секретаре районного комитета. Твердунина А. В., которая ответит. Обещаю вам, ответит. И уверяю, что выговором тут. Нет уж, товарищи. А по всей строгости.
Он вскинул голову - и еще чуточку вырос.
- Нашлись, однако, - продолжал реветь Кандыба, - здоровые гумунистические, которые. Во-первых, идею создания и увековечивания. А во-вторых - обещают вам новый. Без памятника вы никак. Потому что это вечно. И поэтому вы не останетесь. Гумрать позаботится, чтобы все. Потому что без этого нельзя. Кто прийти и посмотреть. Кто поклониться и сказать. Кто положить и преклониться. Имели бы такую всегда. У нас будет новый памятник, товарищи! Обязательно будет!
В эту секунду от станции покатились протяжные и выпуклые паровозные гудки. Кандыба оглянулся и потряс кулаком.
- Вы слышите? Мы готовимся! Наш бронепоезд на запасном! Не сегодня-завтра он встанет на главный! Но уже сегодня первые двести! С вокзала Краснореченска! Отважных бойцов отправляются в бой! Поможем Маскаву, товарищи! Это долг рати, долг гумунизма, долг каждого! Виталин с нами!..
Его носорожий рев перекрывал вопли паровозов.
Александра Васильевна смотрела перед собой сухими глазами. Жизнь ее стремительно валилась под откос, но она ни о чем не жалела. Единственное, чего ей сейчас хотелось, это не слышать голоса Кандыбы, с нечеловеческой мерностью производящего гудящие, невыносимо громкие слова.
- И позвольте теперь. К торжественной церемонии. Памяти памятника! - Он умерил голос и окончил: - Начинаем.
Толпа заволновалась, перетаптываясь - всем хотелось видеть лучше.
Твердунина заметила, что Емельянченко медлит, ловя ее взгляд. Равнодушно кивнула.
Евсей Евсеич отчаянно засемафорил.
Кран взревел, стрела стала подниматься.
Петраков свистнул своим ребятам, и двое вскарабкались на постамент.
- Майнай, майнай! - заорал тот, что взобрался первым. - Еще, еще майнай!
Блоки вращались. Крюк съезжал, как червяк на паутине.
С третьего раза поймав, рабочий умело захлестнул трос.
- Вирай! - закричал он затем, налегая всем телом на истукан.
Двигатель завыл, и блоки снова заскрипели, выбирая слабину.
"Зачем же за шею? - подумала Твердунина. - Нужно же было поперек туловища..."
Напряженно жуя окурок, крановщик приник к рычагам.
Трос вытянулся и напрягся.
Что-то захрустело.
Бац! - скульптура оторвалась от основания и повисла, раскачиваясь и медленно вращаясь. Казалось, тело ее мучительно содрогается.
На площади стало тихо, как в склепе.
