- Товарищ первый секретарь райкома! Почетный караул прибыл в ваше распоряжение! Начальник караула лейтенант Свищов. Какие будут приказания?
- Да какие приказания, - протянула Александра Васильевна. - Митинг ровно в двенадцать. Лафет не понадобится. Как вы думаете, Евсей Евсеич?
- Лафет-то? - Евсей Евсеич пожевал губами. В силу некоторой художественности происходящего Твердунина отягчила его обязанностями главного распорядителя. - Нет, не понадобится. Куда его? Не возить же вокруг... Прямо с постамента - в мавзолей... Александра Васильевна, как поднимать будем - на руках или краном? На руках-то тяжеловато выйдет. Да и не ухватишь его там...
- Все равно, - поморщилась она. - Давайте краном.
- В общем, когда кран зацепит - тут уж вы не зевайте, - обрадовался Емельянченко. - Тут уж вся ответственность на вас ляжет, лейтенант!
Между тем площадь приняла вполне траурный вид. Караул и оркестр расположились справа. Вплотную к памятнику замер кран. Напротив него встали впритык друг к другу четыре мехколонских грузовика. Борта их были затянуты кумачом, по которому шла черная полоса.
Косую крышу мавзолея, оказавшегося в центре каре, засыпали свежим лапником, им же покрыли пространство у входа; две разлапистые еловые ветки украсили проем. Большую фанерную трибуну, несколько раз кочевавшую с места на место, в конце концов утвердили прямо возле постамента, с другой стороны от крана, и тоже принарядили хвоей.
Емельянченко суетился, тонким ломающимся голосом выкрикивая распоряжения.
- Подальше, товарищи, подальше! Не надо! Не напирайте! - командовал он, с растопыренными руками налегая на участников митинга, общим числом человек полтораста. - Ну-ка, немножечко подальше! Не нарушайте геометрии! Викентий Порфирьич, скажите своим, чтоб не напирали!..
Капельмейстер взмахнул руками - и сначала фальшиво, но с каждым тактом все стройнее и стройнее трубы стали вытягивать длинные плаксивые ноты.
Александра Васильевна стояла в сторонке, задумавшись. Вдруг прямо над ухом зачмокал Кандыба. Твердунина вздрогнула и отшатнулась.
- Степан Ефремович! - машинально произнесла она.
Ниночка стояла по левую руку от нового шефа, держа под локоток и преданно глядя снизу вверх в его брюзгливо насупленное лицо. Петька вид имел по-собачьи напряженный - похоже, в любой момент был готов кинуться.
- Гляди-кось, - жеманно сказала Ниночка, окинув Твердунину гадким взглядом. - Ишь, как запела. Очухамши-то. Степа-а-а-ан Ефре-е-е-е-мович!.. гнусаво передразнила она. - Раньше надо было думать...
- Прикажете начинать? - глухо спросила Александра Васильевна.
Музыка лилась все глаже и громче. Стая ворон шумно сорвалась с голых верхушек бурых тополей и, раздраженно каркая, потянулась в сторону бетонного.
- А что ж не начинать? Неужто и дальше придуриваться будем? - зловеще протянул Кандыба, высвобождая локоть. - Показывайте. Ага. Вот это, значит, сооруженьице... Мавзолей, значит. Удумали. Ладно. Хорошо. Начинать так начинать. Но уж вы не сомневайтесь. Уж мы с вами еще найдем минуточку. Поговорим. А то вы все в обморочки... в бессознаночку... Ничего, выделим часочек. Уж не без этого. Не без того, как говорится. Уж поговорим-то мы на славу. Если ничего другого... - Он гулко откашлялся и приказал: - Откройте митинг. Слово мне. Вперед.
И шагнул первым.
Они медленно поднялись на трибуну и встали рядом. Ниночка пристроилась слева от Кандыбы, Петька - справа от Твердуниной.
Евсей Евсеич вскинул руку, оборотившись в сторону оркестра. Музыка смолкла так же нестройно, как и начиналась; фагот вывел еще несколько нот в полной тишине, но и ему, наконец, сунули в бок.
Площадь затихла.
- Товарищи! - надтреснуто сказала Александра Васильевна. - Траурный митинг, посвященный увековечиванию памяти памятника великому Виталину, позвольте считать открытым.
Пролетел робкий ропот, затем посыпались с разных сторон хлопки аплодисментов.
Пережидая шум, Александра Васильевна по-прежнему чувствовала только свою тоску. Глядя на изваяние, которое, казалось, с интересом прислушивается к словам и шуму, она пожалела вдруг, что заварила всю эту кашу с увековечиванием. Прав был Петраков - на помойку!.. С усилием отвела взгляд и горестно обозрела толпу. "Подлец, подлец... под-лец, под-лец..." бессмысленно стучало разрывающееся сердце.
- Товарищи! - без выражения продолжила она. - Сколько помнят себя жители нашего города, столько и был рядом с ними памятник Виталину. Свои радости, свои беды мы приносили сюда, к его подножию...
Замолчала, потом выговорила глухо, с трудом:
- Случилось непоправимое.
Собственная фраза ударила ее наотмашь. Больше всего она хотела бы сейчас зарыдать и крикнуть им всем, глядящим на нее тремя сотнями разноцветных глаз: "Я несчастна! Вы слышите?! Я несчастна!! Ну сделайте же что-нибудь, черт бы вас всех побрал!.. Мой любимый ушел, отдав меня этому мерзавцу!.."
Губы не слушались. Горло непроизвольно подергивалось.
Что-то ныло, болело в груди... сердце, что ли?.. Нет, не сердце... Душа?.. тоже нет - ведь нету, нету никакой души!.. чему болеть, если нету?..
По толпе прошла вторая волна ропота.
