Меня вывернуло на песок водой и желчью. Я сжала губы, в надежде сдержать новый спазм, но не вышло. И забыть увиденное тоже… не получалось. Даже сквозь зажмуренные веки я видела жуткое вздувшееся тело мужчины с серой, как рыбья чешуя, кожей. И запах, совсем не похожий на запах моря…
Я вновь согнулась пополам, сплевывая горькую слюну.
Нужно было уходить. Бежать прочь от утопленника и разбитого судна. Но что-то держало, мешало отвернуться. Тянуло, почти против воли… ближе, ближе…
Волна, коснувшись носка грязной туфли, послушно отхлынула прочь, открывая взгляду то, что до этого пряталось между скал.
Белое платье, идеально сидящее по фигуре.
Волосы… я так любила расчесывать их, создавая подсмотренные у городских модниц красивые прически. А теперь косы расплелись, окутав тело каштановым облаком…
Пряди качнулись, открывая лицо.
Не тронутое тленом, будто замершее в прозрачной глыбе льда. Тихое. Неподвижное.
Мертвое.
Мэрион, моя Мэрион.
Мертвая.
Мертвая.
Бум.
Мертвая.
Бум-бум.
Мертвая.
Бум-бум-бум.
Мое сердце билось все чаще и чаще, будто вдруг решило, что может делать это за двоих. Как будто верило, что могло вдохнуть жизнь в холодное тело Мэрион, которое вода, родная стихия сестры, словно нарочно сохранила нетронутым в ожидании моего прихода.
Нет.
Нет.
Разумом я понимала – все кончено, кончено, кончено! – но сердце упрямо отказывалось верить. Оно, казалось, стремилось вырваться из груди и растопить лед, сковавший юное прекрасное тело. Зажечь румянец на бескровных щеках, заставить глаза распахнуться и засиять глубокой, насыщенной синевой, а губы – растянуться в привычной саркастичной улыбке. Вернуть мне сестру. Воссоединить нас.
Но прозрачная холодная гладь воды разделила нас окончательно и бесповоротно. Лицо Мэрион, неподвижное и застывшее, стало восковой маской.
Последней маской сбежавшей невесты.
Неправильной, лживой и фальшивой, как и все на этом про́клятом богами Дворцовом острове.
Нет.
Нет.
Нет.
В это мгновение мир перед глазами перестал быть цельным. Все раскололось на разрозненные фрагменты. Белая морская пена. Белые кружева на дорогом платье, не тронутые песком и морем. Белая кожа, будто навсегда застывшая под тонкой коркой льда. Белый мертвый камень силы с трещиной посередине.
Я не могла заставить себя сделать шаг, приблизиться, протянуть к сестре дрожащую руку. Проникнуть сквозь толщу воды и дотронуться до холодной шеи, окончательно и бесповоротно признавая – все кончено.
Мэр не вернется.
Не будет больше писем, поддержки и утешения, не будет надежды на скорую встречу. Украденные драгоценности, тайная любовь, новая счастливая жизнь – все оказалось ложью. И только Дик-конюх, кажется, был настоящим – сквозь пелену в глазах я различила на плечах утопленника обрывки темного камзола, какие носили слуги в Доме удовольствий герцога Голдена…
Размокшие туфли утопали в скользком илистом песке. Пропитанная водой и солью ткань нижней рубашки прилипла к телу, раздражая горящую, покрытую вспухшими царапинами кожу. Бросало то в жар, то в холод. До обожженной руки было больно дотрагиваться.
Но разве это имело значение? Разве что-то в этом мире еще имело значение?
Мэрион умерла.
Умерла.
Хотелось кричать, срывая горло, о несправедливости и жестокости богов, забравших у меня Мэр. Как же жить, когда половина сердца вырвана из груди, утеряна безвозвратно? Как жить, когда не осталось рядом той, которая всегда давала мне цель, смысл, заставляла двигаться и стремиться к чему-то большему? Все, что при рождении досталось Мэр, ушло вместе с ней, и я как никогда чувствовала себя пустой. Механической куклой со сломанной пружиной. Марионеткой с оборванными нитями, которых уже никогда не коснется рука кукловода.
Кто я такая – без наставлений Мэр, без семьи, без поддержки, лишенная работы и единственной подруги?
Никто.
Мертвая.
Такая же, как и Мэр, разве что сердце зачем-то еще билось в груди…
Пока.
Я запрокинула голову, до рези в глазах вглядываясь в равнодушное небо, яркое, полыхающее кроваво-алым, точно в насмешку над тем, что мир для меня в одночасье потерял все краски.
Из горла вырвался сдавленный крик. Кулак в бессильной ярости врезался в воду, подняв соленые брызги. Я замахнулась, чтобы ударить еще раз, выплескивая жгущее изнутри отчаяние и боль, но последнее движение выпило из меня все силы. Колени подогнулись, лишая тело ненадежной опоры. Голова закружилась. Мир перед глазами поплыл.
Я сделала несколько неверных шагов, пытаясь удержать равновесие, и вдруг оказалась совсем рядом с Мэр.
Медленно-медленно я потянулась к сестре. Погладила холодную бледную щеку, скользнула пальцем вдоль контура золотой цепочки, охватывавшей тонкую шею, где синела под кожей навсегда застывшая вена. Горло сдавило.
– Эверли…
Голос – такой родной, знакомый и вместе с тем непривычно пустой, безжизненный, прозвучал тихим эхом.
