— Кое-кто словчил, — любезно пояснил генерал. — Знаешь, что бывает со студентами, которые ловчат на экзамене? Как минимум «неуд» в зачетку, как максимум — отчисление из вуза. А что бывает с людьми твоей профессии, когда они начинают ловчить, знаешь?
— Знаю, — сказал Глеб. — Между прочим, ловчить — это неотъемлемая часть моей профессии. И между прочим, все мои коллеги кончают, как правило, одинаково, только одни раньше, а другие позже. Но я все равно не понимаю, какое отношение это имеет ко мне. Здесь и сейчас — что я, собственно, натворил?
Кровь из разбитого носа затекала в рот. Глеб сплюнул на землю и утерся грязным рукавом. Прохоров неодобрительно проследил за этой процедурой и повернулся к Семашко.
— Плохо, полковник, что в хозяйстве у тебя нет хотя бы пары наручников, — сказал он с укоризной.
— Да как-то до сих пор нужды не возникало, — откликнулся тот, разглядывая Глеба с таким выражением, как будто он был капитаном дальнего плаванья, а Сиверов — плевком на палубе его корабля. — До сих пор у нас такие проблемы решались просто: пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой… Прикажете связать?
Прохоров оценивающе посмотрел на Глеба, который, весь перекосившись набок, стоял на подгибающихся ногах посреди тускло освещенного сарая.
— Да ладно, — сказал он, — пусть его… Куда он денется с подводной лодки? Верно, ловкач? Ты ведь не станешь размахивать руками?
Вместо ответа Глеб покачнулся и упал на одно колено, упершись рукой в землю, под которой скрывалась стальная поверхность «утюга».
— Не… стану, — с огромным трудом проговорил он и после непродолжительной борьбы с земным притяжением завалился на бок.
— А говорить? Говорить станешь?
Слепой не ответил. Он лежал в неестественной позе человека, упавшего на асфальт автомобильной стоянки с двенадцатого этажа, и не подавал признаков жизни.
— Чтоб тебя, майор, — с досадой сказал генерал Косареву и встал. — Опять ты перестарался! Учти, если подохнет раньше времени, закопаю тебя рядом с ним. Живьем закопаю, понял? Посади его и приведи в чувство!
— Да что ему сделается? — проворчал Косарев, легко, как мешок с сеном, отрывая Глеба от земли.
Он посадил пленника на освобожденное генералом место, прислонив его безвольное тело к автомобильной покрышке, отцепил от пояса армейскую фляжку в брезентовом чехле, отвинтил колпачок и стал поливать макушку Сиверова водой. Вода струями потекла по лицу, смывая с него кровавую грязь. Наконец пленник открыл глаза, глубоко вдохнул и мучительно закашлялся. Косарев перестал зря расходовать воду, глотнул из горлышка, прополоскал рот и сплюнул в сторону.
— Ну, — сказал генерал Прохоров, — будешь говорить?
— Сперва скажите о чем, — прохрипел Слепой. — А то пока что получается, как в том детском стишке: а он не понимает, за что его ругают…
— Сейчас поймешь, — пообещал генерал.
Он вынул из нагрудного кармана камуфляжной куртки сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и поднес к лицу Глеба, держа за уголки. Лист представлял собой фотографию, без затей распечатанную на бытовом принтере. Качество снимка оставляло желать лучшего, однако лицо пожилого загорелого господина в белом тропическом костюме и зеркальных очках, которого сняли в тот миг, когда он выходил из стеклянных дверей какого-то отеля, было видно превосходно.
— Он неплохо выглядит для покойника, как ты полагаешь? — сказал генерал Прохоров. — Снимок сделан вчера. Как ты это объяснишь?
— А, — с огромным отвращением произнес Сиверов, отводя глаза от фотографии, — вон оно что! А я-то думаю, при чем тут какой-то экзамен… Правильно говорят, что добрые дела наказуемы. Старый козел! Под пальмы его потянуло… Как будто нельзя было спрятаться получше!
— Так-так, — заинтересованно произнес Прохоров. — То есть ты не против небольшого интервью?
— Да хоть сто порций, — сказал Слепой, устало прикрывая глаза. — Валяйте, спрашивайте.
— Что-то ты больно сговорчивый, — с подозрением заметил генерал.
Глеб открыл глаза, и его разбитые губы искривились в подобии иронической улыбки.
— Так ведь расклад ясен, — заявил он. — Мне в любом случае конец. Так лучше сдохнуть от пули в затылок, чем дожидаться, покуда эта горилла, — он указал глазами на Косарева, — разберет тебя на запчасти… Спрашивайте, товарищ генерал-лейтенант.
Прохоров не стал мелочиться, поминая тамбовского волка.
— Ладно, — сказал он. — Объясни, почему ты его не пристрелил.
— По дружбе, — немедленно ответил Сиверов. — Уж больно человек хороший, мы с ним столько лет душа в душу… Глупо, конечно. Надо было пристрелить. Но он еще и заплатил за свою жизнь.
— Это другое дело, — заметил Прохоров. — А то «дружба», «душа»… Я одного не понимаю: что он вообще имел в виду, рекомендуя мне тебя?
Глеб пожал плечами и сморщился от боли.
— У него был план, — сказал он, — согласно которому я должен был проникнуть сюда, на объект, и устроить тут какую-нибудь шумную заварушку… Одним словом, нарушить секретность — так сильно, как только смогу.
— Старая сволочь, — с досадой произнес Прохоров. — Неймется ему! Ну, и зачем это ему понадобилось?
