Автомат этот болван забросил за спину, чтоб освободить руки («Для мародерства», — злобно подумал Скориков). У второго солдата автомат был в руках, но его дуло смотрело куда-то вбок и вниз, а предохранитель, как совершенно отчетливо видел полковник, пребывал в крайнем верхнем положении, что превращало автомат в довольно неудобный эквивалент дубины. Зорко подмечая все это и многое другое, полковник Скориков в то же самое время испытывал жгучее любопытство и даже что-то вроде облегчения: ну вот, не было бы счастья, да несчастье помогло. Сам он ни за что не отважился бы нарушить прямой приказ генерала и сунуть свой любопытный нос под брезент, которым был плотно закутан таинственный груз. За него это сделал спецназовец; конечно, Прохоров будет очень недоволен, но, в конце концов, виноват во всем не Скориков, а тот болван, который выставил здесь пост, не предупредив старшего о прибытии спецконвоя. Вот болван пускай и отвечает, а полковнику Скорикову теперь поневоле придется узнать, что же такое он должен протащить из сердца Грузии через пол-России аж до самого Приволжского военного округа…
— Что б я сдох! — продолжал (слава богу, не во всю глотку) контрактник. — Это ж баксы!
— Баксы? — с мальчишеским любопытством переспросил лейтенантик, вытягивая из воротника бушлата цыплячью шею.
— Баксы? — эхом повторил изумленный Габуния.
— В натуре, баксы, — авторитетно заключил второй контрактник, заглянув через плечо товарища. — Это сколько ж их тут, а, пацаны?
Полковник Скориков не стал участвовать в этом водевиле и вслед за всеми вопить: «Баксы, баксы!» Вместо этого он молча подошел к машине и через головы сгрудившихся возле нее людей заглянул вовнутрь. Он увидел сплошную стену зеленого брезента и косой разрез в ее левом нижнем углу, как раз на уровне человеческой груди. А из разреза прямо на него глядела, жеманно поджав губы (сделав куриную гузку, как сказал бы генерал Прохоров), жабья физиономия президента Франклина, заключенная, как положено, в овальную рамку. Первая мысль, посетившая полковника Скорикова при виде знакомого портрета, была, по сути, простым повторением только что произнесенной солдатом фразы: «Сколько ж их тут, мама родная!»
Первым, как ни странно, пришел в себя лейтенант. Он проворно обернулся к Скорикову и, смешно насупив редкие белесые брови, набычившись, произнес:
— Что это значит?
— Это значит, приятель, что ты влез не в свое дело, — любезно пояснил полковник Скориков. Мгновение назад он понятия не имел, как ему теперь выпутаться из этой поганой ситуевины, но, когда настало время что-то делать, оказалось, что решение уже принято, а детальный план дальнейших действий разработан, рассмотрен и утвержден целиком, без единой поправки. — Сам влез и меня впутал. Ну, что уставился, как свинья на ветчину? Не волнуйся, все по закону. А что не по закону, то не наше с тобой дело, а государственное. Сейчас я тебе бумагу…
Его правая рука все еще находилась внутри полевой сумки, и теперь он, помогая себе левой, поднял эту сумку, расположив ее параллельно земле, и так, не вынимая руки, нажал на спусковой крючок. Выстрел прозвучал приглушенно, от планшета полетели клочья, а лейтенант обхватил руками простреленный живот и медленно опустился на колени с выражением испуга и недоумения на моментально посеревшем, утратившем румянец мальчишечьем лице. Отметив про себя тот факт, что глаза у него, оказывается, голубые — не голубовато-серые, а вот именно голубые, прямо как васильки, — Скориков опустил левую руку, дав планшету свободно упасть и повиснуть на ремешке, и выстрелил еще дважды — сначала в того контрактника, который держал в руках автомат, а потом и в идиота с ножом, который стал, так сказать, виновником торжества.
Краем глаза заметив ошеломленно распахнутые глаза полковника Габуния, он выстрелил еще трижды — аккуратно и точно, ни разу не промахнувшись и никому не угодив в лицо. После шестого выстрела на блокпосту наконец проснулись — послышались крики, потом ударил одиночный выстрел из автомата, за ним — очередь, а потом затрещало густо и яростно. Через две или три секунды после начала перестрелки в дело вступил БТР, крупнокалиберный пулемет которого гулко, отрывисто залаял, кроша бетонные блоки, ломая шифер, дырявя ржавое железо и потроша мешки с песком, которыми были заложены оконные проемы. Крупный калибр, как и следовало ожидать, решил дело, и пальба прекратилась. Вскоре с той стороны доносились только чьи-то жалобные крики да одиночные выстрелы, после одного из которых раненый замолчал — спецназ, не дожидаясь приказа, «работал контроль».
Кликнув водителя, Скориков первым делом захлопнул дверь кузова и задвинул засов. Габуния одобрительно кивнул. Еще толком не разобравшись в ситуации, да, наверное, будучи не в состоянии до конца в ней разобраться, он понял, а может быть, просто почувствовал главное: масштабы происходящего даже не велики, а громадны, и секретность необходимо обеспечить любой ценой.
