Тюбик наконец прогрелся не только снаружи, но и изнутри. Глеб убедился в этом, выдавив немного пасты на внутреннюю сторону запястья. Паста сделалась почти жидкой, а температура ее очень мало отличалась от нормальной температуры человеческого тела — что, собственно, и требовалось. Почти театральным жестом всех профессионалов, которым приходится добывать хлеб насущный своими руками, — художников, скульпторов, поваров, строителей, патологоанатомов и так далее, — поддернув манжеты, он склонился над спящим майором, держа наготове открытый тюбик. Связываться с болваном не хотелось, но Глеб ощущал острую необходимость укрепить собственное реноме человека, имеющего слабость к алкоголю и после первых же ста граммов превращающегося в полного идиота. Еще один-два штриха, и Якушев поверит в это безоговорочно, потому что верить в это ему очень хочется. Это очень удобно, когда человек, поставленный за тобой присматривать, считает тебя идиотом и думает, что знает, где твое уязвимое место. А делу это не повредит, потому что, даже если душка-майор завтра же, прямо с утра, позвонит Прохорову и обо всем ему расскажет, генерал решит, что его цепного пса просто водят за нос, и будет, между прочим, совершенно прав. Но Якушев не станет звонить, струсит. Прохоров — дядька недоверчивый, привык всех подряд подозревать. Он видел Глеба, составил о нем вполне определенное мнение, и, когда Якушев примется рассказывать ему о поведении наемного стрелка, может просто не поверить ни единому слову. Решит, например, что Якушев клевещет на напарника из мести, а то и вовсе приписывает ему свои собственные пьяные подвиги, и, недолго думая, прогонит от кормушки…
Действуя вдохновенно, но аккуратно, Глеб изобразил на лбу спящего майора стрелковую мишень. Лоб у Якушева тянулся от бровей до самого затылка, так что мельчить не пришлось, и мишень получилась на славу. Закончив, Глеб выпрямился и окинул свое творение оценивающим взглядом, неожиданно испытав огорчение истинного художника, который видит, что шедевр завершен и что нанести на полотно еще хотя бы один мазок — значит безнадежно его испортить. «Странно, — подумал он. — Ведь чепуха, мелочь, глупость полнейшая, а до чего приятно!»
Он спрятал тюбик обратно в сумку, подумал немного и, снова склонившись над спящим, извлек из наплечной кобуры у него под мышкой теплый, почти горячий пистолет. При этом он подумал, что, если Якушев хотел, чтобы его считали безоружным, ему надо было выбрать что-нибудь более легкое и компактное, чем проверенная временем, легендарная, но при этом чудовищно громоздкая девятимиллиметровая «беретта» с магазином на шестнадцать патронов. Ну, и еще один, как водится, в стволе… Черт, он бы еще «маузер» прихватил! А заодно, просто для комплекта, кожаную тужурку, кожаные же галифе и картуз — словом, полное обмундирование хрестоматийного чекиста, в семнадцатом году реквизированное новой властью с вещевого склада Петроградского полка (или батальона, черт их упомнит) самокатчиков, то бишь мотоциклистов… «Вот это да! — осенило Глеба. — Выходит, госбезопасность в нашей стране семьдесят с гаком лет обеспечивала банда чокнутых байкеров! Кожаный прикид, очки-консервы, «маузер» в деревянной кобуре — даешь мировую революцию!»
Вынимая из пистолета обойму, он укоризненно покачал головой: похоже, выпитая водка все-таки давала о себе знать.
Он разрядил обойму, выбросил из ствола семнадцатый патрон, вставил обойму на место и вернул «беретту» в наплечную кобуру Якушева. Умнее всего было бы выкинуть патроны в унитаз, благо конструкция унитазов в железнодорожных вагонах такова, что они никогда не засоряются. Пусть бы лежали между рельсами, никому не мешая, вместе с другим дерьмом… Но Якушев просто спал, а не находился под воздействием наркотиков; к тому же это был хоть и плохонький, но все-таки профессионал, а Глеб этим вечером уже достаточно испытывал судьбу, чтобы и дальше полагаться на везение. А что, если майор проснется? Эти двери в купе просто невозможно открыть без шума…
Поэтому он просто высыпал горсть патронов в узкую темную щель между багажным рундуком и стенкой вагона. Если проводница убирает вагон на совесть, она обнаружит патроны в Казани, а если нет, они могут валяться там до второго пришествия или, по крайней мере, до тех пор, пока толчки и раскачивания вагона не выкатят их на середину купе.
Чтобы этого не случилось до наступления утра, Глеб затолкал туда же, в щель, скомканное полотенце. Все эти манипуляции выглядели (да, пожалуй, и были на самом деле) не слишком умными шутками на уровне средних классов общеобразовательной школы. Но у Глеба сложилось совершенно отчетливое впечатление, что это именно тот юмор, который в состоянии воспринять его попутчик. Если же он ошибался и Якушев был способен на большее, дела это не меняло: нарисованная на лбу зубной пастой мишень могла взбесить даже камень, и при этом любой нормальный человек немедленно причислил бы автора данного художества к разряду клинических дебилов.
