Край стола затенял кровать, но Глеб отлично видел лежащего на ней человека. Это был генерал-майор Скориков. Генерал был полностью одет, разве что без пиджака и галстука, и лежал почему-то поперек кровати. Его правая рука была откинута в сторону и согнута в локте, так что ствол большого никелированного пистолета, который эта рука сжимала, покоился на генеральской груди. Рассеянный свет настольной лампы отражался в открытых глазах мертвого генерала, и Глеб понял, почему молчало его чутье.
— Баба с воза — кобыле легче, — негромко заметил он и подошел к столу.
Глеб в самых общих чертах знал, в чем состояла вина генерала Скорикова; со слов Федора Филипповича ему было известно также и то, о чем не далее как сегодня утром Скориков беседовал с генерал-лейтенантом Прохоровым. Все-таки этот тип не был таким законченным болваном, каким считал его Прохоров: вернувшись домой и обдумав ситуацию, он сообразил, что ничего хорошего ждать ему не приходится, и принял решение — пускай не самое приятное и красивое, неприемлемое с точки зрения христианской морали, зато наиболее конструктивное и, главное, избавляющее окружающих от массы хлопот. Это, помимо всего прочего, явствовало из его предсмертной записки, размерами более всего напоминавшей пространный рапорт долгие годы работавшего под прикрытием агента; прочтя два или три абзаца, Слепой хмыкнул, собрал листки и спрятал во внутренний карман куртки, не слишком заботясь о том, чтобы их не помять.
Конечно, совершив самоубийство, Скориков лишил его энной суммы: нет работы — нет и зарплаты. Но Глеб не обиделся. С его точки зрения, отстрел генералов госбезопасности — да и любых других, раз уж на то пошло, — был сродни употреблению наркотиков: приятно, спору нет, но есть риск втянуться. К тому же он подозревал, что Федор Филиппович все равно ему заплатит: коль скоро данная статья расходов проходит по ведомству генерала Прохорова, почему бы не рассказать упомянутому генералу байку об искусной инсценировке?
Он повернулся к покойнику, намереваясь в предельно сжатой форме изложить ему эти и некоторые другие соображения, и замер, пораженный открывшимся ему зрелищем. То есть зрелище-то все время было у него перед глазами, но, занятый другими делами и мыслями, он до сих пор не осознавал увиденного. Да оно и немудрено: когда видишь человека, лежащего поперек кровати с пистолетом в руке, и читаешь записку, в которой тот прямо говорит о своем твердом намерении застрелиться, сложить два и два совсем нетрудно. Вот только…
Чтобы исключить даже малейшую возможность ошибки, Глеб подошел поближе и наклонился. Никакой ошибкой тут и не пахло: даже при самом тщательном осмотре он не обнаружил ни крови, ни кусочков мозга, ни выходного, ни хотя бы входного отверстия — словом, ничего из тех заметных даже с приличного расстояния следов, которые обычно оставляет пущенная в висок пуля солидного калибра. Ствол пистолета вместо острой пороховой вони издавал чистый, приятный запах оружейного масла, да и стреляной гильзы что-то не было видно. Не веря собственным глазам, Глеб осмотрел тело; следов укола или какого-то иного насилия он не обнаружил, да и не надеялся обнаружить по одной простой причине: если бы Скорикова убили, убийца вряд ли оставил бы на столе его предсмертную записку, слишком уж откровенной она была.
— Ну, генерал, ты даешь! — от души восхитился Глеб.
Действительно, при своем огромном опыте такое он видел впервые: лежащий перед ним поперек кровати человек умер своей смертью — вероятнее всего, от самого обыкновенного инфаркта — в тот самый момент, когда готовился пустить себе пулю в голову!
Пожав плечами (чего только не увидишь на этой работе!), Глеб несколько раз сфотографировал мертвеца с разных ракурсов камерой мобильного телефона, просмотрел получившиеся изображения и, удовлетворенно кивнув, вышел из комнаты.
Когда Якушев вернулся из туалета, мишени у него на лбу уже не было, зато сам лоб и значительная часть обширной майорской плеши заметно покраснели — надо полагать, от неистовых усилий, которые Сан Саныч в сердцах приложил к тому, чтобы смыть с себя Глебовы художества. Швырнув в багажную сетку влажное полотенце, он повернулся к невинно таращившемуся на него Глебу и, наклонившись, злобно прошипел ему в лицо:
— Я тебе это запомню, подонок!
— Да брось, Сан Саныч, — дружелюбно откликнулся Сиверов. — Что ты, в самом деле, все грозишься? Совсем, что ли, шуток не понимаешь?
— Еще одна такая шутка и ты покойник, — пообещал Якушев, многозначительно запуская правую ладонь за лацкан пиджака, где в наплечной кобуре висела разряженная «беретта».
— Все там будем, — проинформировал его Глеб. — Только ты не очень-то петушись. Пока не выполню работу, могу шутить как захочу. А ты терпи. Бог терпел и нам велел…
— В крайнем случае работу я могу выполнить и сам, без тебя, — зловеще щуря глаза, заявил Якушев.
