Впрочем, вопрос был праздный, да на самом-то деле Якушева это и не интересовало. Сумели спрятать концы в воду, и слава богу. А может быть, этот Журавлев, дурья башка, окончательно помешался и несет заведомую ахинею. Ну, собирался Губарев лететь в квадрат Б-7, а потом взял и передумал. Ведь все кругом его отговаривали, да и народу там без следа исчезло — мама, не горюй! Мало ли что Сенатор нажимает. Жить-то все равно хочется! Переупрямил всех, поставил на своем, раздобыл вертолет чуть ли не из-под земли — короче, продемонстрировал характер и силу воли, — а когда выкобениваться стало не перед кем, кроме собственной охраны и пилота, приказал изменить курс. Сделаю, думает, кружочек и вернусь — на коне и весь в белом. А Сенатору так и скажу: нет там ни хрена, в этом твоем квадрате, а если и есть что-то, так с воздуха этого не видать. Нашел бы, короче, что сказать, по части вранья и придумывания отговорок наш народ кому угодно сто очков вперед даст…
Но это уже была ерунда. Чокнутого начальника милиции в городе никто не стал бы терпеть. Нет, Журавлев знал, что говорит. И сказал он все это Зимину по одной простой причине: Зяма тоже интересовался квадратом Б-7 и рано или поздно полез бы туда со своей едва-едва легализовавшейся братвой. Полез бы и сгинул; невелика потеря, конечно, но смерть крупнейшего в республике лесопромышленника повисла бы на шее у начальника милиции, как мельничный жернов. Ему пришлось бы проводить заведомо безрезультатное расследование, которое вкупе с целым ворохом дел подобного же рода сулило подполковнику в перспективе сплошные неприятности. Вот он и решил заняться, так сказать, профилактической работой с представителем группы риска…
— Ничего, — вслух сказал Якушев, когда телефонный разговор закончился, — скоро я тебя, ментяра, избавлю от всех твоих проблем. А заодно и группу риска приберем, хватит уже им небо коптить…
Его голос прозвучал в тесном, тускло освещенном пыльными плафонами в колпаках из прочной металлической сетки помещении одиноко и странно, как голос сумасшедшего, ведущего диалог с самим собой за две минуты до самоубийства. Майор невольно вздрогнул от этого неуместного звука, раздавил окурок о пыльную крышку стола, рассеянно уронил его на пол рядом с креслом и закурил новую сигарету.
Он провел в пункте прослушивания еще три часа, но не услышал больше ничего существенного. Вернее сказать, он вообще ничего не услышал; подполковнику Журавлеву звонили с разных номеров, но он так никому и не ответил — видимо, поговорив с Зямой, напился до полного беспамятства.
Придя к этому глубоко ошибочному выводу, майор Якушев с некоторым сожалением обесточил аппаратуру и отправился в гостиницу, где обнаружил своего в стельку пьяного подопечного. Обозвав его чертовой свиньей и испытывая наряду с вполне понятным отвращением не менее понятное облегчение — как-никак, а необходимость присматривать за этим подонком на сегодняшний вечер отпала, — Якушев отправился в ресторан. Он проголодался, да и рюмочка-другая коньячку ему бы сейчас не помешала: майор сегодня хорошо поработал и имел полное право немного расслабиться.
Машину Глеб оставил за углом. Выйдя из здания, в котором располагался офис Зимина и которое, насколько он понял, целиком принадлежало этому олигарху местного розлива, Глеб в своем черном пальто фланирующей походкой двинулся по скользкому тротуару. Пару раз он останавливался возле витрин, делая вид, что разглядывает глупо улыбающиеся, упакованные в такое же, как на нем, второсортное тряпье манекены или разложенную на черном бархате, сверкающую в свете мощных ламп фальшивым бриллиантовым блеском бижутерию. Слежки за ним не было, да он ее и не ждал: Зимин слишком долго жил спокойно, будучи в ладах со всеми, и успел изрядно обрасти мхом. Ему требовалось время, чтобы по достоинству оценить предпринятый Глебом маневр. Сейчас он, наверное, сидел, ковыряя в ухе, на прежнем месте и мучительно старался понять, что это было: чистая случайность или звоночек, предвещающий неведомые пока неприятности?
Забравшись в остывшую машину, Глеб запустил двигатель и переставил автомобиль таким образом, чтобы, никому не мозоля глаза, хорошо видеть парадное крыльцо только что покинутого здания. Дом был двухэтажный, аккуратно оштукатуренный, накрытый двускатной крышей из металлочерепицы веселенького травянисто-зеленого цвета и со стеклопакетами в окнах. Неширокий проезд между ним и соседним домом — точно таким же, но далеко не так свежо выглядящим — был перегорожен коваными чугунными воротами затейливого рисунка. Что-то подсказывало Глебу, что ворота эти должны вскоре открыться. Он порылся в сумке и задействовал изъятое из тайника подслушивающее устройство. Горошина микрофона привычно легла в ушную раковину; повернув переключатель, Глеб услышал аппетитное бульканье жидкости, льющейся из бутылки в стакан.
