| - Белая мантия, красный подбой! Понимаю!- восклицал Иван. | 'White mantle, red lining! I understand!' Ivan exclaimed. |
| - Именно так! Пилат летел к концу, к концу, и я уже знал, что последними словами романа будут: "...пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат". Ну, натурально, я выходил гулять. Сто тысяч -громадная сумма, и у меня был прекрасный серый костюм. Или отправлялся обедать в какой-нибудь дешевый ресторан. На Арбате был чудесный ресторан, не знаю, существует ли он теперь. | 'Precisely so! Pilate was flying to the end, to the end, and I already knew that the last words of the novel would be: ". . . the fifth procurator of Judea, the equestrian Pontius Pilate". Well, naturally, I used to go out for a walk. A hundred thousand is a huge sum, and I had an excellent suit. Or I'd go and have dinner in some cheap restaurant. There was a wonderful restaurant on the Arbat, I don't know whether it exists now.' |
| Тут глаза гостя широко открылись, и он продолжал шептать, глядя на луну: | Here the guest's eyes opened wAde, and he went on whispering, gazing at the moon: |
| - Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы. Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве. И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном ее весеннем пальто. Она несла желтые цветы! Нехороший цвет. Она повернула с Тверской в переулок и тут обернулась. Ну, Тверскую вы знаете? По Тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже как будто болезненно. И меня поразила не столько ее красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах! | 'She was carrying repulsive, alarming yellow flowers in her hand. Devil knows what they're called, but for some reason they're the first to appear in Moscow. And these flowers stood out clearly against her black spring coat. She was carrying yellow flowers! Not a nice colour. She turned down a lane from Tverskaya and then looked back. Well, you know Tverskaya! Thousands of people were walking along Tverskaya, but I can assure you that she saw me alone, and looked not really alarmed, but even as if in pain. And I was struck not so much by her beauty as by an extraordinary loneliness in her eyes, such as no one had ever seen before! |
| Повинуясь этому желтому знаку, я тоже свернул в переулок и пошел по ее следам. Мы шли по кривому, скучному переулку безмолвно, я по одной стороне, а она по другой. И не было, вообразите, в переулке ни души. Я мучился, потому что мне показалось, что с нею необходимо говорить, и тревожился, что я не вымолвлю ни одного слова, а она уйдет, и я никогда ее более не увижу... | Obeying this yellow sign, I also turned down the lane and followed her. We walked along the crooked, boring lane silendy, I on one side, she on the other. And, imagine, there was not a soul in the lane. I was suffering, because it seemed to me that it was necessary to speak to her, and I worried that I wouldn't utter a single word, and she would leave, and I'd never see her again. |
| И, вообразите, внезапно заговорила она: | And, imagine, suddenly she began to speak: |
| - Нравятся ли вам мои цветы? | ' "Do you like my flowers?" |
| Я отчетливо помню, как прозвучал ее голос, низкий довольно-таки, но со срывами, и, как это ни глупо, показалось, что эхо ударило в переулке и отразилось от желтой грязной стены. Я быстро перешел на ее | 'I remember clearly the sound other voice, rather low, slightly husky, and, stupid as it is, it seemed that the echo resounded in the lane and bounced off the dirty yellow wall. I quickly crossed to her side and, coming up to her, |
