| Варенуха не ездил в Пушкино, и самого Степы в Пушкине тоже не было. Не было пьяного телеграфиста, не было разбитого стекла в трактире, Степу не вязали веревками... - ничего этого не было. | Varenukha never went to Pushkino, and there was no Styopa in Pushkino. There was no drunken telegrapher, there was no broken glass in the tavern, Styopa did not get tied up with ropes ... none of it happened. |
| Лишь только финдиректор утвердился в мысли, что администратор ему лжет, страх пополз по его телу, начиная с ног, и дважды опять-таки почудилось финдиректору, что потянуло по полу гнилой малярийной сыростью. Ни на мгновение не сводя глаз с администратора, как-то странно корчившегося в кресле, все время стремящегося не выходить из-под голубой тени настольной лампы, как-то удивительно прикрывавшегося якобы от мешающего ему света лампочки газетой, - финдиректор думал только об одном, что же значит все это? | As soon as the findirector became firmly convinced that the administrator was lying to him, fear crept over his body, starting from the legs, and twice again the findirector fancied that a putrid malarial dankness was wafting across the floor. Never for a moment taking his eyes off the administrator - who squirmed somehow strangely in his armchair, trying not to get out of the blue shade of the desk lamp, and screening himself with a newspaper in some remarkable fashion from the bothersome light - the findirector was thinking of only one thing: what did it all mean? |
| Зачем так нагло лжет ему в пустынном и молчащем здании слишком поздно вернувшийся к нему администратор? И сознание опасности, неизвестной, но грозной опасности, начало томить душу финдиректора. Делая вид, что не замечает уверток администратора и фокусов его с газетой, финдиректор рассматривал его лицо, почти уже не слушая того, что плел Варенуха. Было кое-что, что представлялось еще более необъяснимым, чем неизвестно зачем выдуманный клеветнический рассказ о похождениях в Пушкине, и это что-то было изменением во внешности и в манерах администратора. | Why was he being lied to so brazenly, in the silent and deserted building, by the administrator who was so late in coming back to him? And the awareness of danger, an unknown but menacing danger, began to gnaw at Rimsky's soul. Pretending to ignore Varenukha's dodges and tricks with the newspaper, the findirector studied his face, now almost without listening to the yarn Varenukha was spinning. There was something that seemed still more inexplicable than the calumny invented. God knows why, about adventures in Pushkino, and that something was the change in the administrator's appearance and manners. |
| Как тот ни натягивал утиный козырек кепки на глаза, чтобы бросить тень на лицо, как ни вертел газетным листом, - финдиректору удалось рассмотреть громадный синяк с правой стороны лица у самого носа. Кроме того, полнокровный обычно администратор был теперь бледен меловой нездоровою бледностью, а на шее у него в душную ночь зачем-то было наверчено старенькое полосатое кашне. Если же к этому прибавить появившуюся у администратора за время его отсутствия отвратительную манеру присасывать и причмокивать, резкое изменение голоса, ставшего глухим и | No matter how the man pulled the duck-like visor of his cap over his eyes, so as to throw a shadow on his face, no matter how he fidgeted with the newspaper, the findirector managed to make out an enormous bruise on the right side of his face just by the nose. Besides that, the normally full-blooded administrator was now pale with a chalk-like, unhealthy pallor, and on this stifling night his neck was for some reason wrapped in an old striped scarf. Add to that the repulsive manner the administrator had acquired during the rime of his absence of sucking and smacking, the sharp change in his voice, which had become hollow and coarse, |
