| администратора взволнованный финдиректор. | interrupted the administrator. |
| - Ну, где ж ему быть, - ответил, криво ухмыльнувшись, администратор, -натурально, в вытрезвителе. | 'Well, where else could he be?' the administrator replied, grinning crookedly. 'In a sobering-up cell, naturally!' |
| - Ну, ну! Ай, спасибо! | 'Well, well. How nice!' |
| А Варенуха продолжал свое повествование. И чем больше он повествовал, тем ярче перед финдиректором разворачивалась длиннейшая цепь Лиходеевских хамств и безобразий, и всякое последующее звено в этой цепи было хуже предыдущего. Чего стоила хотя бы пьяная пляска в обнимку с телеграфистом на лужайке перед пушкинским телеграфом под звуки какой-то праздношатающейся гармоники! Гонка за какими-то гражданками, визжащими от ужаса! Попытка подраться с буфетчиком в самой "Ялте"! Разбрасывание зеленого лука по полу той же "Ялты". Разбитие восьми бутылок белого сухого "Ай-Даниля". Поломка счетчика у шофера такси, не пожелавшего подать Степе машину. Угроза арестовать граждан, пытавшихся прекратить Степины паскудства. Словом, темный ужас. | Varenukha went on with his story, and the more he told, the more vividly there unfolded before the findirector the long chain of Likhodeev's boorish and outrageous acts, and every link in this chain was worse than the one before. The drunken dancing in the arms of the telegrapher on the lawn in front of the Pushkino telegraph office to the sounds of some itinerant barrel-organ was worth something! The chase after some female citizens shrieking with terror! The attempt at a fight with the barman in the Yalta itself! Scattering green onions all over the floor of the same Yalta. Smashing eight bottles of dry white Ai-Danil. Breaking the meter when the taxi-driver refused to take Styopa in his cab. Threatening to arrest the citizens who attempted to stop Styopa's obnoxiousness ... In short, black horror! |
| Степа был хорошо известен в театральных кругах Москвы, и все знали, что человек этот - не подарочек. Но все-таки то, что рассказывал администратор про него, даже и для Степы было чересчур. Да, чересчур. Даже очень чересчур... | Styopa was well known in Moscow theatre circles, and everyone knew that the man was no gift. But all the same, what the administrator was telling about him was too much even for Styopa. Yes, too much. Even much too much . .. |
| Колючие глаза Римского через стол врезались в лицо администратора, и чем дальше тот говорил, тем мрачнее становились эти глаза. Чем жизненнее и красочнее становились те гнусные подробности, которыми уснащал свою повесть администратор... тем менее верил рассказчику финдиректор. Когда же Варенуха сообщил, что Степа распоясался до того, что пытался оказать сопротивление тем, кто приехал за ним, чтобы вернуть его в Москву, финдиректор уже твердо знал, что все, что рассказывает ему вернувшийся в полночь администратор, все - ложь! Ложь от первого до последнего слова. | Rimsky's needle-sharp glance pierced the administrator's face from across the desk, and the longer the man spoke, the grimmer those eyes became. The more lifelike and colourful the vile details with which the administrator furnished his story, the less the findirector believed the storyteller. And when Varenukha told how Styopa had let himself go so far as to try to resist those who came to bring him back to Moscow, the findirector already knew firmly that everything the administrator who had returned at midnight was telling him, everything, was a lie! A lie from first word to last! |
