– Вот сейчас Булгаков стал богатым человеком, может быть, теперь он изменится? Возьмите Алексея Толстого, он стал жить как советский барин. Мы дали ему большую квартиру, дачу, дорогую машину, и он стал нашим писателем. Даже Горький с нами, хотя ничего не пишет. Это неважно!
– Я не могу сказать, как он поведет себя дальше.
– А вы намекните ему, что если будет писать пьесы о нас, то такие гонорары будут постоянны. Говорят, благодаря «Дням Турбиных» театр поправил свое финансовое положение?
– Так оно и есть.
– В таком случае, театр пусть тоже воздействует на него.
– Значит, Булгаков талантлив?
– Я не могу сказать, что «Дни Турбиных» – это сильное произведение. Его успех, мне думается, – это ностальгия по прошлой жизни. – А у тебя нет ностальгии, ты же тоже из интеллигентов? Только говори честно, – спросил Сталин с хитрой улыбкой, смотря ему в глаза по-свойски, как в прежние годы.
Луначарский сразу догадался: новый вождь прощупывает его, желая вызвать на откровенность. Министр решил не рисковать.
– Нисколько, я не сомневаюсь в правоте нашей партии.
– Говорят, ты дружишь с нашими врагами Зиновьевым и Каменевым, хотя они сидят в тюрьме?
– Это кто-то клевещет на меня. Когда эти два товарища отвернулись от Вас и захотели переизбрать вас на Пленуме ЦК, то я порвал с ними отношения.
В это время дверь кабинета открылась, и вошел низкого роста Молотов, вечно одетый в черный костюм, с кошачьими усиками и в круглых очках. За ним – Каганович, выше ростом, с веселым лицом, в кителе, как у Сталина.
– Ну, что, поедем? – сказал Сталин и обратился к министру культуры. – Да, ты не хочешь поехать с нами?
Луначарский хотел было отказаться, ведь дома умирает мать, и вместе этого улыбнулся:
– С удовольствием, Иосиф Виссарионович!
Сталин подошел к черной машине и велел министру культуры сесть рядом. Они расположились на заднем сиденье, а остальная свита – на второй машине. Спереди стояла машина с тремя охранниками в военной форме. Такая же машина – сзади. Когда три автомобиля выехали из ворот Кремля, вождь спросил у Луначарского:
– Сегодня это мое то ли десятое, то ли одиннадцатое посещение этой пьесы. Как думаешь, зачем это я делаю?
Министр сделал задумчивое лицо и отрицательно покачал головой.
– Слабый ты стратег. В театре соберется интеллигенция, которая нас не любит, а мы покажем ей, что мы с ней, коль явились на такую пьесу. Ей будет приятно. Так я притяну интеллигенцию на свою сторону. Только смотри, о нашем разговоре не болтай.
– Ну, что Вы, Иосиф Виссарионович.
В восемь вечера спектакль закончился. На черных автомобилях Сталин, Молотов и Каганович вернулись в Кремль. В небольшом зале их ждал ужин. Его организовал помощник генсека Постышев, который стоял возле накрытого стола с широкой улыбкой.
Садясь в кресло, вождь спросил:
– Что у нас сегодня?
– Как просили, Ваш любимый шашлык, – ответил Постышев, который шел за вождем, – А еще вот – креветки, ведь Вам хотелось попробовать их. И вино из Франции, тридцать лет выдержки.
– Всй равно, я уверен, что лучшие вина – это грузинские из долины Кахетия.
Все согласились с хозяином Кремля, рассаживаясь за круглым столом с белой скатертью.
– Нам бы лучше водочки, – с улыбкой сказал Каганович, и помощник наполнила два фужера и три хрустальные рюмки.
Вождь произнес тост за здоровье, и все выпили. Затем он обратился к министру культуры:
– А почему в газетах мало критики в адрес Булгакова?
– Все центральные газеты писали о нем критические статьи.
– Это надо делать часто, особенно после каждой премьеры в театре.
– Завтра же будет сделано.
– Не проще ли отменить этот спектакль? – предложил Молотов своему хозяину.
– Ни в коем случае! Мы это сделаем по-умному. Мне уже надоело ходить на эту пьесу, с ней пора кончать, но не моей рукой, – и, пальцем указав на Кагановича, вождь сказал: – Через три месяца у нас будет Пленум, там будут твои друзья из Украины. Пусть они на одном из заседаний обратятся ко мне с просьбой, чтобы мы сняли со сцены «Дни Турбиных». Они должны будут заверить меня, генсека, что это вредная пьеса для социализма. Так как события происходят в столице Украины, то это задевает чувства украинских пролетариев. А я буду защищать эту пьесу.
– А зачем это? – удивился Каганович.
– А ты сам додумайся. С народом надо вести тонкую игру, особенно с интеллигенцией, она умна. Только после нескольких жалоб я сниму эту пьесу. И это появится в газетах, пусть все знают, что на меня оказали давления и я вынужден был… А теперь давайте выпьем! И вот что, о работе – ни слова, лучше о женщинах.
Все дружно рассмеялись.
ПОЭТ