С этого дня Булгакову стало казаться, что следующим будет он. К тому же писатель не мог забыть слов супруги доктора: «Да хранит Вас Господь!» Это намек, что и за ним скоро придут? «Может, чекисты хотят и меня включить в эту организацию? Для них это удобный случай – я не раз бывал в этой квартире.».
На этой почве у Булгакова усилились страхи. Как и все люди, он боялся ареста, и тем не менее, находил силы побороть в себе природную трусость. И в этом ему помогали твердые убеждения и вера, что зло приходит туда, где хорошие люди молчат от страха. В последний год в стране было много арестов интеллигенции, и это не могло не сказаться на его психике, ведь его натура не может молчать и борется за злом, как может. По ночам ему уже плохо спалось, так как он ждал стука чекистов в дверь, да и на улице оглядывался по сторонам, пытаясь среди прохожих установить агента ОГПУ. Писатель боялся, что его арестуют раньше, чем он успеет завершить свой роман. Вследствие этого он уже боялся ходить по улице один, и в театр его провожала жена. Булгаков пытался побороть страх, однако не хватало сил. За свою слабость ему было стыдно перед женой. Раньше он не был таким. И тогда Елена отвела мужа к доктору, который стал его лечить гипнозом. После пяти сеансов страх уменьшился. «Дальше он должен бороться сам», – сказал доктор и отказался от денег, а взамен получил фото Булгакова с автографом.
И в этот вечер за столом Елена со всей серьезностью заявила:
– В твой болезни только ты сам можешь помочь себе. Мне думается, если они хотели тебя посадить и расстрелять, как других, то уже сделали бы это. Ты должен думать только о своем романе, иначе мир лишится красивого умного произведения. Я уверена, люди запомнят Булгакова именно по этому роману о Воланде. Ты сам не раз говорил об этом.
– Ты права, это зло, опасность теперь стали частью моей жизни, и мне нужно научиться жить с этим страхом. Я смогу преодолеть эту болезнь, ведь у меня есть красивая, умная жена, а еще сын, не говоря про мой уникальный роман. С вами мне будет не страшно, и депрессия отступит.
Спустя месяц писатель одолел болезнь и вновь принялся за роман.
ВЕДЬМА
Однажды ночью, когда Булгаков писал за столиком на кухне, к нему в розовом халате явилась жена. Она села против мужа и сказала:
– Что-то не спится, на душе как-то тревожно.
Муж вопросительно взглянул на нее, и желтая ручка застыла в руке.
– Уже какую ночь я думаю о тебе, о твоем романе. И с каждым днем в душе растет уверенность, что у твоего романа нет будущего. То есть в обозримом будущем не издадут. Не надо надеяться, что однажды Сталин проявит к тебе благосклонность и, как и «Дни Турбиных», издадут этот роман.
– Я согласен с тобой, чудеса случаются в одном случае из ста, и нельзя жить такой надеждой. «Дни Турбиных» – это была случайность, и больше такое не повторится.
– Я вот к чему говорю всё это: этот роман о Воланде – смысл твоей жизни, а так же и моей. Но миллионы людей, которые любят настоящую литературу, могут его не увидеть. Нет, лет через тридцать-сорок его всё равно опубликуют, здесь или за рубежом. Словом, его будущее туманно. Потому надо решать сегодня, тем более он уже скоро будет готов. Да и надо думать о других, не изданных до сих пор, работах. Михаил, больше тянуть нельзя. Ты должен найти в себе силы и написать какую-нибудь пьесу о Сталине. Иначе они доведут тебя до психоза, и ты больше не сможешь писать. У тебя просто нет другого выхода. Я ради этого готова стать ведьмой, и как в твоем романе, служить Сталину – всего один раз, забыв о своей совести. Но зато люди снова увидят твои пьесы, начнут издавать повести и романы огромными тиражами. Только всего раз надо унизиться.
– Я знаю, меня прижали в угол, как зверька.
Булгаков положил ручку в пенал и встал возле окна, за которым были мрак и редкие огоньки из квартир.
– Поверь, наступит время, и люди поймут тебя. Ты сделал это не ради подхалимства, как делают многие… Да и эту повесть о Сталине никто читать не будет. Вон, смотри, поэмы Мандельштама о Сталине – кому они нужны? Пылятся на книжных полках библиотек.
– Понимаешь, нельзя творить добро, совершая зло – укрепляя власть тирана. В душе я осуждал таких людей, даже самого Станиславского, за мягкость. А теперь сам стал таким?
– Ах, если я могла бы стать ведьмой и помочь моему мужу – Мастеру. После – пусть, что хотят, то и говорят обо мне. Великий твой роман искупит мой грех.
– Пойми, для меня это – словно лишиться чести.
– Я прекрасно понимаю твои мысли, чувства. Ты не способен на обман, лицемерие, угодничество. Совесть не позволит.
Булгаков молчал, нервничал, жадно затягиваясь сигаретой. В суждении его жены была разумная логика, свой рационализм. Но духовность – это истина, которая испытана веками, и она не всегда поддается логике.
– Ведь это то, чем нельзя интеллигенту торговать, – сказал Михаил.