— Поменьше шепота, побольше рычания, но сделай так, чтобы это звучало угрюмо, как будто тебе надоело все это дерьмо, ну короче, будь собой, но чуть злее, — заявляет она, и довольно скоро я получаю ее одобрение. В конце концов Ларк замолкает, не разговаривая даже после того, как я погружаюсь в тишину. Когда я сосредотачиваюсь, то слышу это. Приглушенный, ровный ритм ее сонного дыхания.
Со слабой улыбкой я отключаю звук на телефоне и откладываю его в сторону, продолжая свою работу.
На всякий случай, если она проснется.
ЛАКЛАН
Конец дня — мое любимое время в мастерской. Здесь так спокойно. В студии царит уют в полумраке, солнце скрывается за городскими зданиями. Из моих настенных динамиков доносится музыка. Я борюсь с желанием сменить плейлист, начиная свой последний проект на сегодня. Ларк скоро будет здесь, и я не хочу, чтобы она застукала, как я слушаю ее песни. Она подумает, что я страдаю от любви, хотя я уже смирился с тем, что это, скорее всего, правда. Прошла неделя с тех пор, как Ларк была в ретрите, и с каждым днем становилось все лучше и лучше, но, в каком-то смысле, каждый следующий день терзает меня еще больше. Я думаю о ней каждую минуту, когда просыпаюсь. Постоянно беспокоюсь о ней. Особенно волнуюсь о том, что мы узнаем, когда заглянем в клуб «Пасифико» сегодня вечером, но я все равно считаю часы до встречи с Ларк. Поэтому пытаюсь отвлечься, но мне трудно сосредоточиться на своих инструментах, пока я режу, придаю форму и раскраиваю кожу.
Я смотрю на часы, когда над дверью звенит медный колокольчик.
Когда я поднимаю взгляд, вижу, что через порог переступает незнакомый мужчина. На его лице появляется слабая улыбка, когда он оглядывает магазин. Я выключаю музыку и снимаю очки, откладывая их в сторону на столешнице.
— Добро пожаловать в Ателье Кейн, — говорю я, подходя к нему. — Чем я могу помочь?
Мужчина переносит вес тяжелого седла на бедро и протягивает мне руку для рукопожатия. Он на несколько дюймов ниже меня и как минимум на десять лет старше, но у него крепкая мускулатура предплечья, приобретенная в результате тяжелого, упорного труда. Из-под его рукава выглядывает татуировка — простой крест с тремя волнами под ним, словно страницы раскрытой Библии.
— Меня зовут Эйб, — произносит он с легким техасским акцентом, приподнимая в знак приветствия козырек своей поношенной бейсболки «Carhartt». — Эйб Мидус. У нас назначена встреча на завтра, но я был неподалеку и подумал, что могу заскочить узнать, свободен ли ты.
— Да. Эйб, конечно. Заходи, давай посмотрим и поговорим о том, что бы ты хотел сделать, — я забираю у него седло и веду в сторону рабочей зоны. — Вообще-то, как раз вовремя. У меня на сегодня больше нет встреч, жду жену.
— О, посоветуешь хорошие места, где можно поесть? Я не так давно в этом районе.
— Ну, мой брат работает шеф-поваром в ресторанах «3 в вагоне» и «Палач и Черная птичка», так что посоветую их, — усмехаюсь я. — Ты только что переехал сюда?
— Думаю, можно сказать и так.
Я жду, что Эйб продолжит, но он молчит. Его взгляд скользит по полкам с материалами, инструментами и незавершенными работами. Я жду, пока он посмотрит на меня, затем кивком указываю ему на стул, но он отказывается садиться.
Когда я сажусь на свой любимый табурет на колесиках, устанавливаю седло на подставку и снимаю тканевый чехол, рассматривая старую кожу. В некоторых местах она потрескалась и потерлась, а в других напрочь стерлась от использования. Замысловатый орнамент в виде завитков и цветов поблек, напоминая о том, что когда-то было ярким дизайном.
— Отличная работа, Эйб. Расскажешь о ней?
— Это принадлежало моему дедушке, — говорит он, и я поднимаю взгляд и вижу, что он стоит рядом, задумчиво проводя рукой по передней луке седла. — Он был владельцем ранчо, купил его у человека, который изготавливал экипировку на заказ в Галвестоне. Тогда он заплатил за это небольшое состояние, пользовался почти каждый день, пока не заболел. В конце концов он перестал ездить верхом. Передал его по наследству моему отцу.
Эйб отворачивается, но я успеваю заметить, как по его чертам лица пробегает тень. Он подходит к моему рабочему месту, наклоняется, чтобы осмотреть инструменты и куски кожи, готовые для различных проектов.
— Мой папа… можно сказать, он не был набожным человеком. Его почти все время не было дома. Он проиграл большую часть скота и лошадей, всю хорошую технику. Даже это седло, — говорит Эйб, кивая. Он поворачивается ко мне лицом, слегка сжимая в руке нож «Wuta Edge». Подносит сверкающее лезвие к седлу, потом проверяет остроту подушечкой большого пальца. — Я долго его искал. И теперь хочу вернуть в первоначальный вид.
Он одаривает меня мимолетной улыбкой, которую я возвращаю как слабое отражение того, что вижу.
