Я, «не замечая» их реакции, вступила в перепалку с каламбурящей группой на тему «правда-неправда», так мы и шумели довольно долго, пока папа-скрипач осторожно не потянул меня за локоть:
— Что ты имела в виду?
— В каком смысле?
— Когда сказала, что будешь там танцевать… Кого?
На лицах музыкантов отражалась напряженная работа мысли. Они как раз очень хорошо понимали, что ТАК шутить я не могу. К тому же я работаю не где-нибудь, а в балете, поэтому, кто его знает, может, научилась уже танцевать за давностию лет, в конце концов, прыгать — это вам не на скрипке играть. Их мысль уперлась в глухую стену, единственное, что они приняли моментально, это то, что это — не шутка.
О! Спасибо-спасибо, особенно за «кого», спасибо за доверие! Ужасно хочется ответить: «Одетту, ага, а Люська — Одиллию! Нет, лучше я — Одиллию, а она пусть Одетту», — но, на секунду представив Люську Одеттой, я поняла, что так уж измываться над вечным искусством мне, человеку, связанному с этим искусством кровным родством, не к лицу, поэтому, вздохнув, согласилась поменяться обратно, ладно — Люська Одиллию, а я Одетту — искусство требует жертв.
— Нет, мы будем изображать эскорт королевы на балу. Это безымянные роли.
Музыканты восстановили дыхание, но общая настороженность так и не покинула их.
– Ну тогда, что делать, придется идти, – подвел итог скрипач.
Московским подружкам сообщать о сенсации оказалось совсем неинтересно — они верили сразу и, что обидно, не удивлялись ни грамма. Приходилось самой же и объяснять, что все это ерунда, пару шагов по сцене, и чего вы так безоговорочно верите?
— Да кто вас там знает, в вашей Америке… Может, и выучилась уже, поди пойми.
Тогда я окончательно бросила сообщать эту бесполезную новость простым смертным и принялась за музыкантов. Звоню матушке и на вопрос «Что новенького?» будничным голосом сообщаю:
— Да вот, в мае в «Лебедином» танцую.
— На «Лебединое» идешь?
— Танцую. Тан-цу-ю! Чего на него ходить-то?..
— Танцуешь?
— Да, танцую. Премьера в мае.
– Кого? – спросила она глухим басом и вдруг резко гоготнула: – Одетту спиной?
(Пояснение для непосвященных: в «Лебедином озере» две героини — белая лебедь Одетта и черная Одиллия, исполняется одной балериной (в антракте переодевается). По сюжету, они похожи как две капли воды, и Одиллию Злой Гений подсовывает принцу, чтобы он, увлекшись, нарушил клятву, данную Одетте. Когда принц просит руки Одиллии, в самом дальнем окне «появляется Одетта», но, поскольку прима уже на сцене, то эту пару секунд белого лебедя изображает любая танцовщица кордебалета, стоя к залу спиной. Поэтому «Одетта спиной» — это, в принципе, издевка, потому что в сопровождении королевы мы все-таки должны были двигаться в полный рост, долго и лицом к залу.)
Звоню подруге, берет тихий муж, ее не зовет, говорит, что лучше позвонить в другой раз.
— Что случилось?
— У нее послеродовая депрессия, она ни на что не реагирует.
— Да ладно, ты что?! Как такое может быть, это же не первый ребенок?
— Может. Болевой шок. Такие дела у нас…
Подругу все-таки выцыганила, пообещав не утомлять.
Действительно, она говорила ровным голосом, как сомнамбула, на вопросы как да что, как дите, отвечала монотонно «очень больно, очень больно», диалог не клеился, я старалась бодриться. Чтобы развеселить, стала рассказывать про «Лебединое». Она слушала рассеянно, в разговоре не участвуя, никак не реагируя, но вдруг цепко уточнила:
— Кого танцуешь?
— Какая ты! Сразу «кого»! Нет чтобы в принципе удивиться-усомниться?
— Я? Усомниться?! В чем?
— Что я в балете танцую.
— Верю сразу и во веки веков, от тебя что хошь можно ожидать.
— Ты так говоришь, будто это что-то неприличное!
— Ну в общем-то да… в балете… Точнее… я просто пытаюсь представить…
— Чего там представлять, — разобиделась я, — в балете же не только прыгают, там еще ходят эдак… в образе.
Но она уже начала шмыгать носом и, подхихикивая, заваливаться в смех:
— Ой, не могу-у, Матроскин в пачке, Матроскин в пачке! — откуда-то откопала мое забытое студенческое прозвище.
— Сама ты в пачке! — огрызнулась я. — Какая пачка? В длинном платье, говорю же!
— Ой, не могу-у, Матроскин в пачке! Звезда американского балета!
Подскочил ее муж, мы уже вместе смеялись, потом я добавила матушкино «Одетта спиной», и новая волна смеха опять накрыла нас. Одним словом, это был как раз тот случай, когда говорят, что искусство может поднимать на ноги и залечивать раны, так что моя балетная звезда, скакнув нелепым арабеском на небосклоне, просияла все-таки не зря.
Но вернемся опять в серые будни, ибо самая яркая часть моей балетной карьеры осталась позади.
В назначенное время я подошла к директрисе, и выяснилось, что молодая училка, оказывается, все перепутала — не должна была она всему классу объявлять о спектакле, а приглашение предназначалось двум вполне конкретным приличным «бабушкам». Я расстроилась, ну да ладно, нет так нет. Директриса сделала круглые глаза:
— А ты что, хотела участвовать в спектакле?!
— Ну в общем-то да, настроилась.
— А ты когда-нибудь балетом занималась?
