– …мы – те, кто, будучи слепыми от рождения, приказам внемля, зрит за горизонт. И для ударов нашей артиллерии в эфир координаты шлёт поток...
Девушка, не дающаяся даже расчесать себя, потому что не в состоянии усидеть на месте смирно, спит, вымытая как перед первой брачной ночью.
Волосы, через которые невозможно пробиться расчёской из-за грязи, сейчас светлы, чисты и ухожены.
Родители как никто другой в доме знают, что на голове младшей дочери уже давно были колтуны, избавиться от которых у неё не хватало усидчивости и терпения.
Но сейчас расчёска в руках убаюкивающего её мужчины протекает меж ручьистых волос Златы, не встречая ни единого запутанного или скомканного волоса!
– …Мы – те, кто, получив своё призвание, детей своих оберегает сон. Для нас нет разницы: родной, чужой, приёмный... Для нас любая жизнь ценней имён...
Ноги младшей дочери, сбитые до мозолей постоянной беготней, какую бы тонко выделанную обувь ей ни подбирали, бережно и с профессиональным знанием дела перебинтованы довольно кислыми на вид, но новыми, чистыми бинтами!
В углу, стараясь не мешать, стояли и тихо плакали Даша и Света, девушки-помощницы, закреплённые за Златой.
Обе в сорочках, также мокрыми от воды.
Очевидно, купание Златы – дело рук этой троицы.
– …мы – те, кто в трудную минуту не убоялись, встав на рубежи. Спина к спине, плечом друг к другу стояли насмерть, брали блиндажи...
Мужчина умолк, опустил руку с расчёской и склонился к Злате, вслушиваясь в её дыхание.
– Отлично..., – прошептал он. – Спит девонька. Без задних ножек спит...
Перекинув расчёску в пальцах будто боевой мизерикорд, воин прибрал её в карман своих брюк.
Обошёл кресло, бережно подхватил легковесное тельце Златы и аккуратно, стараясь не разбудить, перенёс на кровать, которую тут же бросились поправлять Света и Даша, на ходу утирая слёзы счастья.
– Пока останетесь с ней, – тихим голосом отдал команду воин. – Неизвестно, сколько проспит. Если с ней что-то случится или начнёт буйствовать – немедля зовите меня, где бы я ни был и чем бы ни занимался.
И, не дожидаясь ответа от девушек, тихо в спину благословляющих его, вышел из комнаты, где и встретился глазами с троицей, пребывающей в ступоре.
От шока, вызванного увиденным, никто из них не смог даже с места стронуться, пока ратник не развеял их ступор.
Мирно спящая помешанная дочь – воистину самое благодатное, что видели очи беспокойных родителей за последние годы.
Видимо, воин понимал происходящее очень хорошо, потому что предусмотрительно закрыл за собой дверь, чтоб не разбудить спящую.
После этого посмотрел на Алину и сказал:
– Несколько часов форы у нас есть. Если повезёт – то хватит времени до утра. Но надо действовать. Положение... неблагоприятное.
– Ты что с ней сделал...? – осипшим от слёз голосом спросила старшая сестра. – Её буйство никто не мог остановить! Что такое ты ей причинил, что она... Почему она внезапно утихла?!
– Я всего лишь усмирил её порывы, – спокойно отозвался мужчина. – Отмыл тело, избавил волосы от колтунов и должным образом обработал все повреждения.
– И всё?! – прохрипела Бериславская. – И это всё?! Всё, что ты сделал, для того, чтобы успокоить?! Она в припадке буйств крушила дом и не давала всем спать по ночам, а ты всего лишь искупал?!
– Тише, Лин. Ты рискуешь разбудить сестру. Пошли отсюда. Нам надо поговорить. Всем нам, – добавил он, окинув взором чету Бериславских.
***
Алина и рта не дала раскрыть, бросившись на меня с порога. Едва только за нами пятерыми (я, напарница, чета её родителей и присоединившийся к нам по неведомой мне указке управдом Иннокентий) закрылась дверь, на меня обрушился шквал от старшей сестры едва ли меньший, чем часом ранее не меня вывалили младшая.
– Даже знать не хочу, кто ты такой на самом деле! – захлёбываясь начавшими обильно выступать слезами, выдавила малышка, накинувшись мне на грудь.
Не могу понять, откуда в мелкой столько дури. Сила пробудила? От её девичьих кулачков сжатая нейлоновая ткань «плитника» хрустит, трещит, пердит и светится.
– Ты не говорил, что ещё и душевные болезни врачевать умеешь! Ты назвался наёмником?! Значит, будешь наёмником! Мне плевать на твоё прошлое! Ты за час сделал то, что никому не было под силу десять лет! Я вижу, ты знаешь, с чем имеешь дело! Первый, кто на ходу разобрался в этом! Назови свою цену! Золото?! Сколько ты хочешь?! Двадцать тысяч? Пятьдесят?! Сто?! Мало золота?! Землю получишь! Земли мало?! Я сама тебе отдамся! Недоволен мною?! Сестра тоже твоей станет, только спаси её от безумия!...
Разноглазка без устали ревела у меня на груди.
А мне только и оставалось, что приглаживать её головку по растрёпанной причёске, забирая всю нервотрёпку, что исходила от соратницы.
Под конец своего чрезмерно эмоционального монолога у малышки подкосились ноги, и она чуть не рухнула передо мной на колени.
– Умоляю тебя! Прошу, сжалься! Я всё тебе отдам, только спаси её, заклинаю...!
«Вот ещё только коленопреклонённых молений мне не возносили», – подумал я, удерживая довольно лёгкую напарницу в объятиях, чтоб не дать ей скатиться в лобызание сапог.
Хотя, нет.
Вру.
